February 11th, 2010

История про приход и уход (XXXV)

Но есть особый писатель, для которого паровоз действительно живое существо. Это Платонов. Вот идёт вдоль железнодорожного полотна сокровенный человек Пухов, зажав в кулаке четыре собственных зуба, выбитых при крушении. Идёт, увязая в снегу, потому что впереди "Паровоз, не сдаваясь, продолжал буксовать на месте, дрожа от свирепой безысходной силы, яростно прессуя грудью горы снега впереди". "Тяжёлый броневой поезд наркома", который "всегда шёл на двух лучших паровозах" уступил один из них снегоочистительной установке.
Пухов ещё не знает, что помощник машиниста в своей будке проткнут насквозь паровозной внутренностью. "И как он, дурак, нарвался на штырь? И как раз ведь в темя, в самый материнский родничок хватило!" - обнаружил событие Пухов. Остановив бег на месте взбесившегося паровоза, Пухов оглядел всё его устройство, и снова подумал о помощнике: "Жалко дурака: пар хорошо держал!"
Манометр действительно и сейчас показывал тридцать атмосфер, почти предельное давление, - и это после десяти часов хода в глубоком плотном снегу!"
Сначала герой мгновенно привыкает к своему увечью, потом на секунду удивляется чужой смерти, жалеет о ней. Итогом размышлений - поражённость красотой и мощью машины, переживающей смерть человека. "Казачий офицер, видя спокойствие мастеровых, растерялся и охрип голосом"… "Казаки вынули револьверы и окружили мастеровых. Тогда Пухов рассерчал:
- Вот сволочи, в механике не понимают, а командуют!
- Што-о?! - захрипел офицер. - Марш на паровоз, иначе пулю в затылок получишь!
- Что ты, чертова кукла, пулей пугаешь! - закричал, забываясь, Пухов. - Я сам тебя гайкой смажу! Не видишь, что в перевал сели и люди побились! Фулюган, чёрт!"
"Казаки сошли с лошадей и бродили вокруг паровоза, как бы ища потерянное."
Железнодорожный рабочий побеждает сначала морально - на его стороне знание машины, а потом уж казачий разъезд дочиста выкашивают пулемёты наркомовского бронепоезда.
Другая победа паровозного бога описана Паустовским. У него вообще много поездов - разных. Паустовский пишет о железной дороге совершенно иначе.
Сначала - красный бархат, дамское купе, потом - дачная линия парового трамвая в Москве, где Паустовский ездит кондуктором. "Маленький паровоз, похожий на самовар, был вместе с трубой запрятан в коробку из железа. Он выдавал себя только детским свистом и клубами пара. Паровоз тащил четыре дачных вагона. Они освещались свечами. Электричества на "паровичке" не было".
Потом Паустовский начинает своё путешествие через Россию и Украину, и среди прочего говорит о паровозе, на котором некая баба везёт комод в подарок на свадьбу.
"Началось с того, что баба вместо обещанных пяти фунтов сала и двух буханок хлеба дала машинисту только фунт сала и одну буханку. Машинист не сказал ни слова. Он даже поблагодарил бабу и начал с помощью кочегара сгружать комод с паровоза. Комод весил пудов пятнадцать, не меньше. Его с трудом стащили с паровозной площадки и поставили на рельсы.
- Два здоровых бугая, - сказала баба, - а один комод сдужить не имеете силы. Тащите его дальше.
- Попробуй сама двинуть его, чёрта, - ответил машинист.
- Без лома не обойдешься. Сейчас возьму лом.
Он полез в паровозную будку за ломом, но лома не взял, а пустил в обе стороны от паровоза две струи горячего свистящего пара. Баба вскрикнула и отскочила. Машинист тронул паровоз, ударил в комод, тот с сухим треском разлетелся на части, и из него вывалилось всё богатое приданое - ватное одеяло, рубашки, платья, полотенца, мельхиоровые ножи, вилки, ложки, отрезы материи и даже никелированный самовар. Паровоз с ликующим гудком, пуская пар, прошёл по этому приданому к водокачке, сплющив в лепёшку самовар. Но этого было мало. Машинист дал задний ход, остановил паровоз над приданым, и из паровоза неожиданно полилась на это приданое горячая вода, смешанная с машинным маслом". Страшна месть паровозного бога.


Извините, если кого обидел.

История про приход и уход (XXXVI)

Платонов сближает механизм с храмом - "Машина чуть шумела котлом, и горел маленький огонёк, как лампадка, над манометром". Один его герой едет по стране, видимо, в теплушке. А каждая теплушка гражданской войны похожа на паровоз  из-за трубы буржуйки, которая высовывается сбоку.
Сам паровоз связан со поэзией напрямую: "Машина "ИС", единственная тогда на нашем тяговом участке, одним своим видом вызывала у меня чувство воодушевления, я мог подолгу глядеть на неё, и особая растроганная радость пробуждалась во мне - столь же прекрасная, как в детстве при первом чтении стихов Пушкина".
Герой Платонова, а, может, даже наверняка, и сам автор, влюблены в паровозы, в описание того, как двигают "ручку регулятора на себя, потом от себя", как ставят его на полную дугу, как "паровоз бросился вперёд, пар стал бить в трубу в ускоренной, задыхающейся отсечке", он,  влюблён в пресс-маслёнки, дышловые узлы, "буксы на ведущих осях и прочее". Платонов - единственный из писателей того времени, которого техника волнует не как деталь, а как герой повествования.
Он действительно любит паровоз - как любят домашнее животное. Один из героев "Чевенгура" говорит с паровозом в его, паровоза, железнодорожной норе - с глазу на глаз, доверительно. И паровоз отвечает, тихо бурчит что-то. Его нельзя бросить на произвол судьбы, даже спасая свою жизнь - "Кроме того, Захар Павлович, тем более отец Дванова никогда не оставили бы горячий целый паровоз погибать без машиниста, и это тоже помнил Александр".
После Платонова паровоз в литературе становится похож на портрет вождя на стене учреждения - он присутствует, но не функционирует.

Железная дорога была неотъемлемой частью литературного пейзажа - от лирики до эпики.
Советское время пахло железной дорогой. Владимир Семёнов с тоской замечал: "Женщина, в которую я был влюблён, была влюблена тогда не в меня, а в запах возле нашего дома - запах шпал, угля, запах приходил с ударом воздуха от подходящей к платформе электрички, исходил от жухлой полыни, росшей между путей". А Леонид Мартынов в двадцать первом году писал так:

Вы уедете скоро, у платформы вокзала
Будет биться метель в паровозную грудь.
 


Но интереснее, конечно, говорить о литературе, ставшей символом, мифом.
В знаменитом романе "Как закалялась сталь" герой всю жизнь существует около рельсов - сперва мальчиком при железнодорожном буфете, затем на комсомольской работе в железнодорожных мастерских, а вот он уже строит знаменитую дорогу от Боярки. И там, кстати, появляется бронепоезд.
Бронепоезд не приезжает, а возникает, как deus ex machina - и из его стального чрева выходят взрывники. Они подрывают косогор на прокладке железнодорожной ветки и облегчают работу. Паровоз тоже оказывается значком поворота сюжета - убийство германского солдата, вывинченный регулятор - "Паровоз сердито отфыркивался брызгами светящихся искр, глубоко дышал, и, продавливая темноту, мчал по рельсам вглубь ночи… тяжёлыми взмахами вступали в огневой круг паровоза тёмные силуэты придорожных деревьев и тотчас же снова бежали в безмолвную темь. Фонари паровоза, стремясь пронизать тьму, натыкаясь на её густую кисею и отвоевывали у ночи лишь десяток метров. Паровоз, как бы истратив последние силы, дышал всё реже и реже".
Островский пишет о том, как паровозы гудят в день смерти Ленина, как гудит с ними за компанию польский буржуазный паровоз. Они кричат будто звери, потерявшие хозяина.
С Лениным много связано у механического железнодорожного племени. На паровозе, сноровисто подкидывая уголь в топку, бежит Ленин от преследования. Мифическая картина очень похожая на ту, что нарисовал Островский - только бегут в знаменитом романе простые рабочие. Стоит на Павелецком вокзале траурный Ленинский паровоз, похожий на скорбный лафет, с которого сняли тело - будто не в вагоне, а прямо на тендере везли Ленина из Горок.
Но вот война окончена. Как скорбно замечает один из героев Алексея Толстого: "2,5 тысячи паровозов валяются под откосами". Это не мешает фантазировать о будущем локомотиве. В этих видениях "Под землею с сумасшедшей скоростью летели электрические поезда, перебрасывая в урочные часы население города в отдалённые районы фабрик, заводов, деловых учреждений, школ, университетов...".
Ильф и Петров, как и многие знаменитые писатели, работали в газете железнодорожников. "Гудок" того времени объединял не только кассовым окошком, но и локомотивной стремительностью стиля: "Поезд прыгал на стрелках... Ударило солнце. Низко, по самой земле, разбегались стрелочные фонари, похожие на топорики. Валил дым, Паровоз, отдуваясь, выпустил белоснежные бакенбарды. На поворотном кругу стоял крик. Деповцы загоняли паровоз в стойло".
Чеховский игрушечный локомотив, подаренный мужем любовнику, воскрес в двадцатом веке: "В течение долго времени по линии подарков к торжествам и годовщинам у нас не всё обстояло благополучно. Обычно дарили или очень маленькую, величиною в кошку, модель паровоза, или, напротив того, зубило превосходящее размерами телеграфный столб. Такое мучительное превращение маленьких предметов в большие, и, наоборот, отнимало много времени и денег. Никчемные паровозики пылились на канцелярских шкафах, а титаническое зубило, перевезённое на двух фургонах, бессмысленно и дико ржавело во дворе учреждения.
Но паровоз ОВ, ударно выпущенный из капитального ремонта, был совершенно нормальной величины, и по всему было видно, что зубило, которое, несомненно, употребляли при его ремонте, тоже было обыкновенного размера. Красивый подарок немедленно впрягли в поезд, и "овечка", как принято называть в полосе отчуждения паровозы серии ОВ, неся на своём передке плакат "Даешь смычку", подкатил к южному истоку Магистрали - станции Горной".

Извините, если кого обидел.