February 8th, 2010

История про приход и уход (XXIX)

За время нашего отсутствия в Астапово приехал молодой Толстой из Ясной Поляны. Он несколько насторожённо озирался - да и кто бы не насторожился бы, приехав на место смерти своего предка, с которым связана вся твоя жизнь.
Уж мы-то, люди циничные и озабоченные красотой слова вдруг ощутили что-то гнетущее в этом месте.
Мы повели неспешный разговор. Толстой, кажется, не хотел иметь тут никакого филиала своего  Яснополянского музея, и даже не был ни разу в Астапово прежде. Но при всей этой отстранённости, его так его начало крутить, что, дойдя до станции, он даже отказался глядеть на дом начальника, где умер его пращур. Потом, выпив водки, он даже собрался погулять, но я предупредил его о том, что местные жители недоброжелательны. Однако ж, он был готов рискнуть - так как был открыт людям и улыбался. Со страхом я подумал о символике. Это было бы действительно символично: правнук Толстого погибающий от рук жителей посёлка Лев Толстой.
Но Директор Музея быстро припёр дверь, никто к народу так и не вышел, и мы разошлись по номерам.

Я дремал и думал о необходимости записывать жизнь. Сотни судеб вокруг меня - и все они уходят в дым, не дождавшись записи или запоминания.
Исторический опыт всегда частный - стало мне интересно узнавать, что стало с людьми, которых я знал давным-давно. Это была своеобразная старина: ты ничего не думаешь об этих своих знакомцах, они выключены, но не исключены. Но вдруг внезапно узнаёшь совершённое ими, или несовершённое ими - тоже, их промахи и ошибки, неудачи и успехи, всё случившееся за эти годы пока мы с ними не виделись.
Этих людей множество - они связаны друг с другом призрачными нитями знакомств и пересказов, вот один уже умер, и его смерть странно меняет меня - не то, чтобы мир стал пуст для меня, а вот его сюжет пошёл совсем иначе.
Другой уехал навсегда, третий нажил состояние - всё это сюжеты, в которых я странным и незначительным образом принял участие.
Семья это совсем иное, там исторический опыт сам лезет мне в руки. Вот опыт брата моего деда, что, недоучившись на математическом пошёл бомбить с аэропланов кайзера, потом, натурально, прибился к белым. Пытался переквалифицироваться в управдомы, но пять языков, из них два мёртвых, накладывают на человека свою печать - его ждала судьба, сватанная для Канта, три года в Соловках, ссылка. Потом он отказался вернуться, его замучило всё и достало. Что ему, зачем - он жил в Череповце.
Его сестра не оставила писем, а её дневники ушли в пепел перед смертью. Я, впрочем, нашёл несколько тетрадей, завалившихся за книги. Бывшая смолянка писала по-французски, и я выучил чужой язык, чтобы прочитать уцелевшее. Там оказалось скучное перечисление врачей и фенологические зарисовки. В Смольном она, кстати, получила шифр - золотой вензель в отличие. А потом, в другое, изменённое время, сделала из него себе золотые зубы. Так, императорский вензель пережёвывал гречневую кашу, а время длилось.
 Судьбы переплетены прихотливо - она вышла замуж за сына Очень Знаменитого человека, соратника вождя. Тогда, впрочем, он был ещё и народным героем, а теперь уж нет. Теперь даже переименовали улицы, площади и станцию метро, что были названы в его честь. Его расстреляли в Гражданскую войну на 207 версте, между станциями Ахча-Куйма и Перевал. И хотя про него сочинили сотни стихотворений и, как минимум, две поэмы, мне одна радость - сейчас я сижу под его портретом и портретом его сына. Эти портреты красивы, и достались мне как вымороченное имущество. А её муж, что носил в петлицах шеренгу ромбов, умер в 1936-ом. Своей смертью, если смерть может быть чьей-то собственностью.
Люди в родне были разные и интересные. На мою жизнь влияния они не оказали. Всё это - портреты, письма и жухлые красные корочки удостоверений, я потом нашёл как какую-то джуманджу в песке. Откопал, обтёр песок и пыль. Пыли было много.
Моя действительность страшнее литературной, потому как почти литература. Всё дело в том, что эти истории - как порванные банкноты, которые раздают шпионам для пароля. Но один шпион - пойман, а другой мёрзнет на ветру у памятника или давно впарил славянский шкаф на "Сотбис". Я, знающий номера обеих половин, оказался кем-то вроде главы разведки, что никогда не комментирует членство пойманных и мемуары отщепенцев.
Никто из них не писал, впрочем, ничего. Письма их суконны и унылы, потом, будто доисторическое зверьё тупиковой ветви, они выродились в открытки.
И о них помню один я.
Но знание моё нечётко и зыбко - оно валилось в сон, как убитый дневной солдат.



Извините, если кого обидел.

История про приход и уход (XXX)

По линии действия
катится паровоз чувств.
Сергей Эйзенштейн



Поутру мы собрались в одном из номеров, и я стал глядеть на девушек.
За завтраком это всегда оказывается лучшим видом, бодрит, и даёт заряд на весь долгий и утомительный день.
Солнце било сквозь пыльные портьеры, и жизнь казалось лишённой какого-то тяжёлого гнёта.
Путешествие нас как бы отпускало, и я начинал верить, что после смерти Толстого ожидало некое светлое воскресение.
Выглянуло нежаркое зимнее солнце, геометрия местности изменилась, и всё как-то повеселело вокруг.
Мы пробили стену и въехали в тот город, до которого так и не доехал Толстой.
Чаплыгин был свеж и весел. Я, правда, сразу же вспомнил о Циолковском и не без труда отогнал призрак глухого старца прочь.
Железная дорога - вот что спасает Россию.
На откосе Ранинбурга-Чаплыгина мы сфотографировались. Перед нами лежала местность сказочной красоты с тонкими стрелами железнодорожных путей.
Кажется, если бы Толстой не покинул бы спасительную утробу вагона и доехал бы сюда, всё могло окончиться иначе.
Русская литература навек обручена с путешествием. Она связана с дорогой так же, как связана история России с её географической протяжённостью. Одно определяет другое, и это другое, в свою очередь начинает определять первое.
Путь вечен, движение неостановимо.
Речь пойдёт, собственно, лишь об одной детали этого пути, но детали из самых важных, которую не назовешь собственно деталью.
Итак, всех спасает движитель, локомотив.
Короче говоря, паровоз.
Наш герой, похожий тогда на колёсный самовар, появился на свет в 1803 году. Англичанин Тревитик обессмертил своё имя, а город Лондон получил первую в мире железную дорогу.
У русских тогда были свои заботы. Оставалось ещё два года до того, как скажет Анна Павловна что-то о поместьях семьи Бонапарте, до Аустерлица оставалось два года. На полях Центральной Европы вскоре начнётся военное шевеление, окутываясь пороховым дымом, человечки в цветных мундирах поползут друг на друга, топча чужие посевы...
Время шло. Паровозы совершенствовались, и всё же один из них был снабжён задними ногами, отталкивавшимися от земли.
Знаменитая "Ракета" Стефенсона, похожая больше на пузатый бочонок появилась в тот год, когда Пушкин писал "Полтаву".
На коротком пути между Петербургом и Царским Селом движение открылось в год смерти Пушкина.
Итак, паровоз появился в России в 1837 - году этапном.
В год смены литературной эпохи.
Сначала он назывался пароходом - в знаменитом романсе Глинки. Романс написан на стихи Кукольника, найти которые можно только в нотных сборниках.
"Дым столбом - кипит дымится Пароход... Пестрота, разгул, волненье, ожиданье, нетерпенье... Православный веселится наш народ..."
Тут надо сказать, что спустя столетие текст, разумеется, был адаптирован и православность исчезла, но это предмет иного разговора.
Дорога была чугунной, впрочем, в поэзии она уже стала железной. Железная дорога, папаша в пальто на красной подкладке, Петр Андреевич Клейнмехель, душенька...
Конечно, Некрасов.
В этом многократно читанном стихотворении, затверженном со школы, есть одна забавная особенность. На первый взгляд это заурядный разговор в пути - о жизни, такой же, как разговоры о жизни поэтов с книгопродавцами, некими гражданами и фининспекторами.
Однако личности одного из собеседников, а именно - генерала в пальто на красной подкладке особенна тем, что был он "и в Риме, видел Святого Стефана, две ночи по Коллизею бродил...".
У внимательного читателя этот пассаж вызывает восхищение чувствительными русскими генералами: ну одну ночь, быть может, подшофе, но две...
Впрочем, это взгляд из двадцатого века, где иные генералы и иные средства перемещения.

Нужно отвлечься от подвижного состава - вагонов и паровоза, чтобы сказать о железной (или чугунной) дороге вообще.
Судьба литературы в России отлична от её европейской истории и история железной дороги не похожа на историю цивилизованного средства передвижения.
Нет, Гюйсманс пишет о паровозах, как о женщинах: "А кстати, если взять самое, как считается, изысканное её творение, признанное всеми как самое что ни есть совершенное и оригинальное, - женщину; так разве же человек, в свой черёд, не создал существо хотя и одушевлённое искусственным образом, но равное ей по изяществу, и разве вообще сравнится какая-либо другая, во грехе зачатая и в муках рождённая, с блеском и прелестью двух красавиц машин - локомотивов Северной железной дороги!
Одна машина - госпожа Крэмптон, прелестная звонкоголосая блондинка, длинная, тонкая, в сияющем медном корсете и с кошачьей грацией; белокурая щеголиха так и потрясает вас, когда, напрягая стальные мускулы и поводя боками в горячей испарине, приводит в движение огромные колесные круги и несётся, вся порыв, во главе скорого поезда и ветра!
А другая - госпожа Энгерт, дородная, величественная смуглянка с глухим, хриплым зовом, коренастая, грузная, в чугунном платье; свирепая кобылица с растрёпанной гривой черного дыма, о шести низких парных колесах; так и задрожит под ней земля, когда с первобытной мощью, натужно, медленно она потащит за собой тяжелый хвост товарных вагонов!
А вот природа, хоть и создала своих хрупких блондинок и крепких брюнеток, до подобной легкой грации и дикой мощи не возвысилась!".
Однако отношение железной дороге в России особенное.
Особый путь России вовсе не метафора, а 89 миллиметров, отличающих более широкую отечественную колею от остальной - европейской.
Лесков в святочном рассказе "Жемчужное ожерелье" припоминал "характерное замечание покойного Писемского, который говорил, будто усматриваемое литературное оскудение прежде всего связано с размножением железных дорог, которые очень полезны торговле, но для художественной литературы вредны.
"Теперь человек проезжает много, но скоро и безобидно, - говорил Писемский, - и оттого у него никаких сильных впечатлений не набирается, и наблюдать ему нечего и некогда, - всё скользит..."".
Это продолжение извечного спора о прогрессе - но в железнодорожный век.
Однако раскроем "Дневник писателя": "Ах, как скучно праздно в вагоне сидеть, ну вот точь-в-точь так же, как скучно у нас на Руси без своего дела жить.
Хоть и везут тебя, хоть и заботятся о тебе, хоть подчас даже так убаюкают, что и желать больше нечего, а всё-таки тоска, тоска и именно потому, что ничего не делаешь, потому что слишком о тебе заботятся, а ты сиди и жди, когда ещё довезут.
Право, иной раз так бы и выскочил из вагона да сбоку подле машины на своих ногах побежал. Пусть выйдет хуже, пусть с непривычки устану, собьюсь, нужды нет!
Зато сам, своими ногами иду, зато себе дело нашёл и сам его делаю, зато если случится, что столкнутся вагоны и полетят вверх ногами, так уж не буду сложа руки запертый сидеть, за чужую вину отвечать...".
И в том самом, упомянутом выше стихотворении Кукольника, написанном, кстати, в 1840 году - ""Нет, тайная дума быстрее летит, и сердце, мгновенья считая, стучит. Коварные думы мелькают дорогой и шепчешь невольно: "О Боже, как долго!".
Между прочим, длина железнодорожного пути между Санкт-Петербургом и Царским Селом, о которой пишет Кукольник, составляет 26,7 километров.
Но дорог всё больше и больше, они ветвятся, как крона гигантского дерева.
Вот и садятся пассажиры - один напротив другого, едут сутки, вторые.
- Позвольте рассказать вам историю... Я вот жену убил, а у вас что нового?
Качается вагон, проводник зажигает свечи.
Пульмановские вагоны придумают ещё не скоро. Пока пассажиры приговорены к бессоннице и взгляду в упор, приговорены к ночному разговору.

Извините, если кого обидел.

История про приход и уход (XXXI)

Железная дорога и путешествие для русского не всегда одно и то же, но эти понятия всегда связаны.
Толстой пишет в письме к Тургеневу: "Вчера вечером, в 8 часов, когда я после ночной железной дороги я пересел в дилижанс на открытое место и увидал дорогу, лунную ночь, все эти звуки и духи дорожные, всю мою тоску и болезнь как рукой сняло или, скорей, превратило в эту трогательную радость, которую вы знаете. Отлично я сделал, что уехал из этого содома. Ради Бога, уезжайте куда-нибудь и вы, но только не по железной дороге. Железная дорога к путешествию то, что бордель по отношению к любви - так же удобно, но так же нечеловечески машинально и убийственно однообразно".
Тургеневский Литвинов "мысленно уже ехал. Он уже сидел в гремящем и дымящем вагоне" - паровоз не воспринимается отдельно от вагона, всё мешается - печки в вагоне и паровозный дым.
Фатализм особого железнодорожного пути тяготеет над всей русской литературой.
Великий роман начинается словами: "В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу".
Всё в "Идиоте" заранее предрешено, начиная с газетной статьи, о которой говорят в поезде, с портрета на рояле, что увидел главный герой, с 27 ноября 1867 года.
Пока слякотной средой того далёкого года в вагоне третьего класса знакомятся малоопрятные люди, Настасья Филлиповна Барашкова читает в газете про кровавую бритву Мазурина, ждановскую жидкость и американскую клеёнку.
Распорядок действий уже продуман, конец почти определён, и поезд прибывает не на Варшавский вокзал, а в Павловск.
Всё смешалось в Европейском доме, и над этим всем - кошмарный католик, иезуит и масон. Сетью железных дорог упала звезда Полынь на русскую землю.
Свернуть с этого пути нельзя, реборды колёс удерживают персонажей от произвола.
Другой великий роман, вопреки известному заблуждению начинается не с несчастливых и счастливых семей, не с их похожести и различий, а с паровоза, который, перевалив за полусотню страниц, соединяет героев.
Степан Аркадьевич (будущий соискатель места в управлении железных дорог) стоит с приятелем, ожидая поезд, и вот "вдали уже свистел паровоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, пыхтя сбиваемым книзу от мороза паром, прокатился паровоз с медленно и мерно нагибающимся и растягивающимся рычагом среднего колеса и с кланяющимся, обвязанным, заиндевелым машинистом; а за тендером, всё медленнее и более потрясая платформу, стал подходить вагон с багажом и визжавшею собакой...".
Раздавленный станционный сторож, смерть ужасная ("два куска") или "напротив, самая легкая мгновенная" уже случилась.
Это смерть-предсказание.
В последний час Анны платформа так же будет дрожать, появятся "винты и цепи и высокие чугунные колёса", промежуток между колёсами, крестное знаменье и мужичок работающий над железом.
Паровоз-терминатор, окутанный паром, огненный, будто механические ножницы в руках парок - вот первый образ паровоза.
Эта традиция нерушима.
Железнодорожная тема - тема повышенной опасности. Тема соприкосновения с неизвестным. Со смертью в том числе.


"Шум рос и близился всё грозней и поспешнее. Егор спокойно слушал. И вдруг сорвался с места, вскочил наверх по откосу, вскинув рваный полушубок на голову и плечом метнулся под громаду паровоза. Паровоз толкнул его легонько в щёку..." (Бунин).
Это - смерть с её первым ласковым касанием. Потом будет лишь взгляд свидетелей на то, что лежит на путях, что осталось от человека.
Другой же - "понёсся, колотясь по шпалам, под уклон, навстречу вырвавшемуся из-под него, грохочущему и слепящему огнями паровозу".
Вообще, героям Бунина паровоз страшен: "Наконец, сотрясая зазвеневшие рельсы, загорелся в тумане своими огромными красными глазами пассажирский паровоз"; и опять: "Наконец, с адской мрачностью, взрёвывает паровоз, угрожая мне дальнейшим путем"; "Неожиданно и гулко забил колокол, резко завизжали и захлопали двери, туго и резко заскрежетали быстрые шаги, выходящих из вокзала - и вот как-то космато зачернел вдали паровоз, показался медленно идущий под его тяжкое дыхание страшный треугольник мутно-красных огней"; "поезд... никогда не виденный мной - скорый, с американским страшным паровозом".
С "тяжёлым, отрывистым дыханием", "как гигантский дракон", ползёт состав, и "голова его изрыгает вдали красное пламя, которое дрожит под колёсами паровоза на рельсах, и, дрожа, зябко озаряет угрюмую колею неподвижных и безмолвных сосен"...
Забегая вперёд, отметим, что этот образ глубоко внедрился в народное сознание. Скоро уже смерть, принятая от него перестала быть привилегией книжной аристократки.
Вересаев пишет: "Было это в десятых годах. В апреле месяце, в двенадцатом часу ночи, под поезд Московско-Нижегородской железной дороги бросился неизвестный молодой человек.
Ему раздробило голову и отрезало левую руку по плечо. В кармане покойного нашли писаную дрожащею рукою записку, смоченную слезами: "Прощайте, товарищи, друзья и подруги! Кончилась жизнь моя под огнём паровоза. Хотел стереть с лица земли своего соперника, но стало жаль его. Бог с ним! Пусть пользуется жизнью. Посылаю привет любимой девице.
Не вскрывайте больной груди моей, я, любя и страдая, погибаю.

Григорий Прохоров Матвеев"".


Анна будет в последний раз помянута Вронским на вокзале, при отъезде в Сербию, "при взгляде на тендер и рельсы".
Железная дорога - война - смерть.
Севастопольской страдой 1854 года, когда Толстой приехал на войну, рядом с ним, в нескольких верстах, по проложенной англичанами дороге пыхтел паровоз. Это был не простой паровоз, он как говорили тогда, был блиндирован. Грозный призрак бронепоезда двигался по крымской земле.
И об этом ещё пойдёт речь.

Извините, если кого обидел.