January 30th, 2010

История про приход и уход (XXII)

И вот мы приехали на Куликово поле - самое ухоженное поле в России.
Однако ж было непонятно, то ли это поле. Директор Музея утверждал, что под Скопиным есть какое-то другое поле, а насчёт этого всё спорили и спорили. Одни утверждали, что поле настоящее, просто все железяки утащили местные жители и участники сражения, другие - что поле фальшивое, ибо в иных местах всё же что-то оставалось. Иные горячились, и говорили, что река меняет русло, а им возражали, что не настолько.
Краевед прогуливался с Архитектором и до меня доносились обрывки их разговора. Говорили они о заблудившихся армиях и Олеге Рязанском. Об Олеге, что по словам Архитектора, проскочившем ось, соединяющую Мамая и Дмитрия и сблизившегося с Ягайло.
Потом Архитектор заговорил о полях сражений вообще, а поскольку мы всё-таки, были толстознатцами, об Аустерлице. Это далёкое место сопрягалось у него с цифрой "ноль". 0 выходил Аустерлицем, то есть, большой дыркой. Это была давняя тема, и я вспомнил, как сам пересказал ему непроверенную историю про гимн Моравии.
Дело в том, что в старинные советские времена гимн Чехословакии состоял из двух частей - сначала играли гимн Чехии, а затем, через паузу - гимн Словакии. Так вот эта пауза в обиходе звалась "гимн Моравии". Гимн Моравии был нулём, дыркой в звучании.
Но они ушли, и голоса их летели над Куликовым полем уже мимо меня.

Я стоял у чугунного стопа, поставленного Нечаевым-Мальцевым и пыхтел трубкой.
Дым уносился вдаль и исчезал.
Мне нравилось, что я был похож на полководца, однако ж надо было думать о Толстом. Всё же мы ехали путём толстого, а не посмотреть на места боевой славы. У Толстого есть дидактическая сказка с длинным названием "Сказка об Иване-дураке и его двух братьях: Семене-воине и Тарасе-брюхане, и немой сестре Маланье, и о старом дьяволе и трех чертенятах".
В этой сказке, в сюжет и финал которой ясны из названия, есть следующий эпизод. Иван-дурак за своё непротивление злу стал царём и в своём царстве установил радостный закон непротивления. И вот "Пошёл тараканский царь войною. Собрал войско большое, ружья, пушки наладил, вышел на границу, стая в Иванове царство входить. Пришли к Ивану и говорят:
- На нас тараканский царь войной идёт.
- Ну что ж, - говорит, - пускай идёт. Перешёл тараканский царь с войском границу, послал передовых разыскивать Иванове войско. Искали, искали - нет войска. Ждать-пождать - не окажется ли где? И слуха нет про войско, не с кем воевать. Послал тараканский царь захватить деревни. Пришли солдаты в одну деревню - выскочили дураки, дуры, смотрят на солдат, дивятся. Стали солдаты отбирать у дураков хлеб, скотину; дураки отдают, и никто не обороняется. Пошли солдаты в другую деревню - всё то же. Походили солдаты день, походили другой - везде всё то же; всё отдают - никто не обороняется и зовут к себе жить.
- Коли вам, сердешные, - говорят, - на вашей стороне житье плохое, приходите к нам совсем жить.
Походили, походили солдаты, видят - нет войска; а все народ живет, кормится и людей кормит, и не обороняется, и зовет к себе жить.
Скучно стало солдатам, пришли к своему тараканскому царю.
- Не можем мы, - говорят, - воевать, отведи нас в другое место; добро бы война была, а это что - как кисель резать. Не можем больше тут воевать.
Рассердился тараканский царь, велел солдатам по всему царству пройти, разорить деревни, дома, хлеб сжечь, скотину перебить.
- Не послушаете, - говорит, - моего приказа, всех, - говорит, - вас расказню. Испугались солдаты, начали по царскому указу делать. Стали дома, хлеб жечь, скотину бить. Все не обороняются дураки, только плачут. Плачут старики, плачут старухи, плачут малые ребята.
- За что, - говорят, - вы нас обижаете? Зачем, - говорят, - вы добро дурно губите? Коли вам нужно, вы лучше себе берите.
Гнусно стало солдатам. Не пошли дальше, и все войско разбежалось".
Всё хорошо в этой истории, кроме её последнего предложения. Что делают солдаты чужих армий в разных странах хорошо показал ХХ век и не опровергает ХХI. Потом, конечно, Иван-дурак расправляется не только с басурманскими армиями, но и с чёртом и всеми его родственниками.
Это всё мне ужасно печально, потому Толстой это всё писал совершенно серьёзно, с глубокой верой, что так и будет.
Но каждый раз, несмотря на исторический опыт, хочется потерпеть чуть-чуть дольше - вдруг оно образуется. Вдруг звериные зрачки снова станут человеческими.
Другое дело, что есть иная известную историю про Льва Толстого. В Ясной поляну к нему приехал некий человек, чтобы выразить писателю собственное несогласие с теорией непротивления злу.
Этот диалог протекал так. Человек приставал к Толстому с тем, что, вот если на него нападёт тигр, как в этом случае он будет следовать непротивлением злу насилием?
- Помилуйте, где же здесь возьмётся тигр? - отвечал Толстой.
- Ну, представьте себе тигра…
- Да откуда же возьмётся в Тульской губернии тигр?…
И так до бесконечности.
Тут то же самое - ясно, что часто в разговорах нам подсовывают абстрактные вопросы, идущие не от жизни, а от умствования. Всё это умствования. Нету никаких тигров и не было. Нигде.

Устрицы на Руси - особая статья. Отношение к ним насторожённое. Собакевич давно и навсегда прав тем, что устриц в рот не брал, ибо знал, на что они похожи.
В устричном вагоне возили мёртвого Чехова - потому что других холодильников не придумали. Устрицы щёлкают своими крышками на всех значимых страницах русской литературы.
Вот сцена, достойная постмодернистского романа: обжора приходит жрать устриц и беседует с татарином-официантом о каше а ля рюсс, супе с кореньями…
- Да хороши ли устрицы? - спрашивают у татарина. Отвечают, что есть Фленсбургские, а остендских нет, но вот эти - только вчера получены.
И вот уже волокут устриц с вином, чтобы сдирать с перламутровой раковины хлюпающее и мокрое.
Тьфу, пропасть, думает герой, что мечтает о каше и хлебе, не зря подозревая в устрицах разврат и падение.
Ну а уж в людях, что собрались их прикончить - страшный особый трибунал
Между тем устрицы проникли в нашу жизнь оборотным способом через недетскую сказку Кэрролла, где они слушали Усатого и Работящего на берегу.
И куда не кинь: начнёшь рассуждать о непротивлении злу насилием, так через полчаса заметишь, что живо обсуждаешь со сверстниками порядок сборки-разборки автомата.
Это проверено.
Тем более смешно, что такое всегда случается неожиданно - и бывает сродни удивлению той сотрудницы тульского самоварного завода, что несла со службы детали, пытаясь дома собрать самовар, а получался то автомат, а то - пулемёт.
Итак, из разговоров о ненасилии всё время выходит автомат непротивления злу Калашникова.
Так с любыми рассуждениями о государственности, начиная с обсуждения монаха Филофея, что написал о том, что Москва - третий Рим. В этом у меня нет сомнений. Но только потом Филофей сказал, что четвёртому не бысти, а в этом у меня сомнения.
Этот Рим уже образовался, а я как варвар взираю на него с высоких холмов. Совершенно непонятно, порушат ли храмы, и придут ли потом сарацины, моржи и Плотники. Одно несомненно - хорошо не будет.
Будет - как с устрицами у Кэрролла.
Как-то я ввязался в длинный и унылый разговор о войне и государствах. Незримо в этом разговоре я чувствовал себя дураком, и летели надо мной быстрые и рваные облака теории непротивления злу насилием.
Ведь эту фразу рвут на части - "непротивление злу" совсем не то, что "непротивление злу насилием". Разговор тянулся дешёвым химическим леденцом - страны мешались с континентами, а дохлые правители с живыми. Не было в том разговоре счастья - я щёлкал клювом, как устрица, приговорённая к съедению - нет, щёлкал своей раковиной, а толку в этом не было никакого.
Collapse )