January 15th, 2010

История про Буцефала, оказавшегося не Инцитатом, Порцеллиусом

.

Только я собирался написать про Толстого в продолжение его предсмертного бегства, как жизнь ещё раз доказала, что она куда круче литературной рефлексии.
В передаче "Малахов+" в студию ввели коня. Тут я решил, что сейчас доктор Малахов вскочит на него, усмирит, указав, где кузькина мать, то есть тень...
А актриса Проклова возопиет: «Ищи, спутник мой, царство по себе, ибо Россия для тебя слишком мала!».
Но ничего не произошло, лишь велели всем поклоняться коню, который излечит от заболеваний мочеполовой системы.
Тут я стал опасаться, не обрядят ли Проклову в парчу, водрузив на неё императоскую корону.


Извините, если кого обидел.

История про приход и уход (IX)

...А вот что пишет Виктор Шкловский: "Владимир Короленко говорил, что Лев Николаевич вышел в мир с детской доверчивостью. Ни он, ни Душан Маковицкий не считали возможным солгать, например, они могли взять билет дальше той станции, до которой собирались ехать. Поэтому они оставляли после себя очень ясный след для погони. Один момент  Лев Николаевич хотел поехать на Тулу, потому что поезд на Тулу шёл скоро, ему казалось, что он так запутать погоню. Но из Тулы надо было бы обратно. Лев Николаевич, очевидно, собирался ехать к Марье Николаевне Толстой в Шамордино, значит было бы проехать опять через Козлову Засеку где его знали. Поэтому решили ждать на вокзале".
Причём сам Маковицкий не знает, куда они едут, и не спрашивает сам. Они сидят в купе посередине вагона второго класса и  варят кофе на спиртовке. На станции Горбачёво они пересаживаются на поезд  Сухиничи-Козельск, где, как оказалось, всего один пассажирский вагон. Там накурено, угрюмо, пахнет тем простым народом-богоносцем, который хорошо любить издали.
Маковицкий описывает вагон так: "Наш вагон был самый плохой и тесный, в каком мне впервые пришлось ехать по России. Вход несимметрично расположен к продольному ходу. Входящий  во время трогания поезда рисковал расшибить лицо об угол приподнятой спинки, который как раз был против середины двери;  его надо обходить. Отделения в вагоне узкие, между скамейками мало простора, багаж тоже не умещается. Духота; воздух пропитан табаком".
Шкловский замечает: "Вероятно, Толстой попал в вагон, которые тогда назывались "4-й класс". В них скамейки были только с одной: стороны. Внутри вагон окрашивали в мутно-серую краску. Когда верхние полки приподнимались, то они смыкались.
В вагоне было душно. Толстой разделся. Он был в длинной черной рубашке до колен, высоких сапогах. Потом надел меховое пальто, зимнюю шапку и пошел на заднюю площадку: там стояли пять курильщиков. Пришлось идти на переднюю площадку. Там дуло, но было только трое - женщина с ребёнком и мужик".
Толстой кутается, раскладывает свою знаменитую трость-стул, пристраивается на площадке, но потом возвращается в вагон. Там баба с детьми, надо уступить место. И он, чуть полежав на лавке, дальше сидел в уголке.


Было удивительно холодно. Утренним нехорошим холодом, осенним и сырым, холодом после бессонной ночи. Мы подпрыгивали в машине - Архитектор, Краевед, Музейщик и я.
Щёкинский вокзал был пуст. Толстой, похожий на Ленина сидел на лавке и ждал поезда. Блики семафорной сигнализации плясали на его гипсовом лбу.
Вокруг было мертво и пустынно. Дорога начиналась, но ехать было нужно вдоль железнодорожной лестницы. Сменились названия станции и исчезли прежние железные дороги - ехать так, как ехал Толстой, было невозможно.  Я сидел сзади и думал о частной жизни Толстого, потому что все частные жизни похожи одна на другую, и люди, в общем-то, не очень отличаются.



Извините, если кого обидел.