September 26th, 2009

История из старых запасов: "СЛОВО О НЕДОПУСТИМОСТИ ПЬЯНСТВА В ВОЗДУХЕ"

.

Однажды, давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар - слаще, одна маленькая южная республика только становилась настоящей республикой. Поэтому она терпела ещё у себя Красную Армию, и вот жена местного командующего полетела домой забесплатно рейсом военно-транспортной авиации. Собственно, никакой другой военно-транспортной авиации, кроме той, что принадлежала Красной Армии, там, в маленькой южной республике, разумеется, не было.
А в южную республику воздушная дорога была долгая, дорога туда вела длинная, а жена командующего была женщина почти европейского, то есть среднерусского образования. Она начала пить свой дорогой припасённый коньяк. Однако ж, всё же не на Боинге она летела. Присутствовала и турбулентность, да и прочие атмосферные безобразия.
Женщину начало тошнить, да так, что она испортила платье. Борт заходил на посадку, и тут не входит, а как-то впадает в кабину лётчиков бортовой механик - и сказать ничего не может.
Оказывается, пассажирка сняла испачканное платье и теперь, накрывшись чем-то, спит. А на земле её, надо сказать, муж-генерал ждёт. Свита... Адъютант… Шофёр готовится чемоданы принимать…
Одно дело рассказывать анекдоты про стюардессу, а другое - когда в нижнем белье на полосу командующую жену выведут. Ну и лётчики как бы промахиваются мимо полосы, уходят на второй круг, а два старлея пытаются на даму платье натянуть... Сначала задом наперёд - путаясь в нестандартной молнии. Сели… Даму взяли под руки выводят, а молодой командировочный капитан из Москвы - следом. Ему-то было что, он был не лётчик. И вдруг, не дойдя до своего благоверного метров пятнадцать, жена командующего вдруг что-то вспоминает. Останавливается, ищет что-то глазами, оборачивается, и влепляет капитану звучный слюнявый поцелуй в щёку.
А потом, на заплетающихся ногах шагает к мужу.
Ну, думает капитан, - это - "...!".
И, правда, это был он.
По возвращении капитана вызвали к командованию, и он слово в слово повторил эту историю своему прямому и непосредственному начальнику.
Начальник выслушал его и отпустил с Богом.
Но когда капитан уже открыл дверь, прямой и непосредственный начальник одобрительно ухнул ему в спину:
- Молодец. Я бы тоже не признался.

Извините, если кого обидел.

История из старых запасов: "СЛОВО ОБ ОЧКАХ"

 

Мой приятель Ваня Синдерюшкин долгое время служил в армии. Однажды ему надо было ехать в Москву и представляться новому начальству. Вещи были собраны, предписание выписано, и наутро ему нужно было покинуть свой гарнизон. Но, к несчастью, тем же вечером во вверенном ему подразделении случился небольшой беспорядок, а, вернее, большая драка. Синдерюшкин бросился разнимать подчинённых, как вдруг один из них совершенно нечаянно, со всего размаху двинул его прикладом в переносицу.
Да, такие вещи иногда случались в прошлые времена, справедливо заклеймённые либеральными публицистами ироническим термином "застой".
Итак, Синдерюшкин отправился в путь, но в дороге увидел, что на его лице явственно обозначаются так называемые травматические очки. Симметричные синяки сгустились по обе стороны носа.
Выбирать, правда, не приходилось - за время пути они слегка потускнели, прошла и лёгкая тошнота. В Москве друзья свели его с кинематографической гримёршей. В перерывах между каскадёрскими упражнениями с Синдерюшкиным, она использовала на нём какие-то притирания и смазывания. Она штукатурила его лицо как старинную усадьбу-развалину и лакировала - как старинный автомобиль. Гримёрша привела лицо Синдерюшкина в божеский вид, спустив, правда, лоскутами кожу со спины.
Начальство не заметило, или сделало вид, что не заметило некоторых странностей в кожных покровах, и Синдерюшкин, отдуваясь и сопя, пошёл с приятелем справлять новое назначение и звёзды.
Тогда ещё функционировал пивной бар "Жигули" в середине не очень длинного московского проспекта. Друзья заняли столик у окна, и сдвинули толстые ячеистые кружки.
Через полчаса к их столику подошёл странный горский человек. Он шумно втянул в себя воздух и сказал, обращаясь к Синдерюшкину:
- Ну, ты сегодня свободен, да?
Синдерюшкин ещё рассматривал ленивым взором розовые шарики удачи, что плавали в воздухе и не понял вопроса.
- Свободен?! - несколько угрожающе повторил сын гор.
- А? - невпопад пробормотал Синдерюшкин.
- А, слушай, я же говорил, что с ним не получится, а?! - вдруг крикнул куда-то в густоту зала его собеседник и начал уходить.
Мгновение длилось, нужно было что-то сказать, но слова не приходили на ум. То мгновение, когда можно ещё было что-то исправить, истончалось, сходило на нет, будто как пивной пенный пузырь. Белые лица посетителей смотрели на него внимательно, как на хомяка, сбежавшего из зоопарка.
И Синдерюшкин тоненько заскулил.


Извините, если кого обидел.

История из старых запасов: "СЛОВО О "КАК" и "ЗАЧЕМ""

.

 

Однажды я пришёл к Ване Синдерюшкину вешать книжные полки. Мы жужжали и стучали, а потом кряхтели и стонали. В спины нам мигал научно-познавательный телевизор.
Мужской строительный или ремонтный разговор - особое искусство, а говорили, мы, разумеется о репродукции. Ну и, отчего-то, об экспериментах по оплодотворению обезьян людьми.
Синдерюшкин сказал, что с самого утра, как предчувствие этой темы, в его голове крутилась фраза: "Я знаю, что найдётся множество людей, которые сделают это, не моргнув глазом - и за меньшие деньги. Но именно поэтому должен быть человек, который не сделает этого никогда. Ни для рекламы, ни для денег". Я, держа книжную полку плечом, отвечал, что это чрезвычайно благородно, а фраза сгодится для письма какой-нибудь девушке. Потом я рассказал ему, как, довольно давно, я попал в телевизионный ящик. Меня посадили в мягкое кресло и спросили, целя фонарём в глаз, готов ли я поставить на себе эксперименты по скрещению обезьяны с человеком. Меня, впрочем, считали человеком. Мужской особью этого вида.
Передача, куда я попал, была о экспериментах профессора Иванова, что безуспешно велись в двадцатые годы. И спрашивали меня, в заключение этого бредового разговора, смог бы я помочь науке. Начал я плести в ответ какую-то чушь, что-то безнадёжно вменяемое - что вот убеждения не позволяют и Богородица не велит. Нужно было бы блеснуть цитатой из тех же двадцатых - "Можно привить гипофиз Спинозы или ещё какого-нибудь лешего и соорудить из собаки чрезвычайно высоко стоящего. Но какого дьявола? - спрашивается. Объясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может родить его когда угодно. Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого! Доктор, человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар".
Но цитаты я, разумеется, не помнил, и занять пафоса у классика не вышло. Как всегда, лучший ответ я придумал в обшарпанном телевизионном лифте. Это было то, что французы называют l'esprit de l'escalier - только именно ascenseur de personnes.
- И вот, Ваня, вот что я скажу: есть эволюция вопроса, который сначала формулируется "как?", а потом превращается в вопрос "зачем?". Человечество уже столько раз озадачивалось вопросом "как?", решало его, придумывая как, но тут же возникал клубок проблем, упирающийся в одно "зачем?". И "зачем" всегда оставалось без ответа.
В этот момент полка, медленно выворачивая винты, рухнула вниз, обдав нас запахом гнилой штукатурки и пыли. Мы с Синдерюшкиным помолчали, тупо глядя в угол.
И, наконец, я закончил мысль:
- А, может, мне просто нравится традиционный способ размножения. Я пробовал, да. Пробовал!



Извините, если кого обидел.

История из старых запасов: "СЛОВО О СОФЬЕ АНДРЕЕВНЕ""

.

Мы с Синдерюшкиным обчень любили обсуждать женщин, особенно чужих женщин.
Самая удобная фигура в этом - Софья Андреевна Толстая.
Про неё любо дорого говорить - только Наталья Николаевна Гончарова более возбуждает умы.
Но с Софьей Анреевной - особый случай: и жила она ближе к нам, и жила, собственно, дольше.
Во-первых, есть такой старый афоризм "Если бы у Льва Николаевича был бы ноутбук, то Софья Андреевна сохранила бы девичью фамилию".  Это, конечно, неверно. Но только с неё и Анны Григорьевны, разве что, идёт социальный тип настоящих жописов. Тех, что правят рукописи, держат дом и, если что, подписывают договора.
Во-вторых, она всё-таки родила тринадцать детей. Это, конечно, сейчас кажется большим подвигом, чем в девятнадцатом веке, но всё же.
В-третьих, и великий писатель был не подарок, да и супруга его непроста. То, как они лихо пили кровь друг у друга, стоит воспоминания в момент семейных ссор - эвоно, как у них. Я у нас-то ещё ничего.
И, собрав рюкзачок, поехать куда-нибудь - кружным путём через Оптину и Шамордино.

Извините, если кого обидел.