June 16th, 2009

История про чтение Эко в Костроме

.

Я вот вспомнил, как давным-давно сидел в чужом городе и читал Умберто Эко. Тогда он казался мне светочем разума и откровением. Я читал его и размышлял о том, что все числовые совпадения случайны. Нельзя строить книгу, сконструировать её по количеству дней творенья или согласно иному количеству. Всё, что свершилось единожды - вовсе не повторяется. Такая конструкция книги - лишь иллюзия.
"Как устроена книга?" - задавал я себе вопрос, но на самом деле этот вопрос о роли книги превращался для меня в вопрос о роли самого себя. Самого меня. Отмахиваясь от будущего, я бормотал о том, что книга прокладывает путь сценарию. А за сценарием победительно шествует фильм, отменяющий книгу.
Размышление было плавным, номер гостиницы пуст, хотя за стеной работающие девушки громко отрабатывали свой ночной доход. Я думал о том, что в моей тогдашней компании была интереснее история европейского тринадцатого или четырнадцатого века, чем история того же времени в России, князья и битвы, татары. Нет, пожалуй, татары даже ещё интереснее. Умение ввернуть о чём-то западном не оставляло - хоть опустится в античность - битва на Каталаунских полях тоже годилась.
Потом я, шлёпая босыми ногами пробрался к столу и утащил обратно с собой в постель бутылку коньяку.
Как только коньяк пришёл в мои рассуждкемя, всё стало внятнее для меня и невнятнее в воспоминаниях.
Я от чего-то начал думать об образовании, где два подхода: либо целью общества является образование общества, каждого его члена, насильственно или по желанию, или же знание является целью, смыслом, ценностью ограниченного круга людей, и передавать его можно только посвящённым. Кстати, всё в литературе построено на добывании знания - читателем при чтении сюжетной литературы, героем - в детективе. Всё это пригодится, думал я, для текста, который хотелось назвать "Жизни внутри виолончели".
Коньяк шёл на убыль.
Философия имени. Имя розы. Хоть розой назовёшь её, или не розой - всё по хую. Кстати, откуда взяла всё это Гертруда Стайн? Не знаю. Мне осталось дочитать одну страницу "Имени розы". Эко был, как всегда, экологичен. Думаю, что мне всегда было интересно писать. "Женщина" или "лысый" - признак функциональности при создании образа. Функций не может быть много. Персонаж обрастает действиями как плотью. Действия создают образ, прошлое персонажа - антитеза "сейчас он жевал что-то, жевал, шевелил усами, чавкал". Точка, обозна-чающая у меня цезуру в прозаической речи, а потом, например, фраза: "Вчера у него умерла жена" - хотя это слишком лобовой ход. Можно сделать и потоньше.
И тут я уснул.



Извините, если кого обидел.

История про Ленинград в Москве

.

Место, где я живу, до строительного бума было удивительно похоже на Ленинград - звуком и запахом, соотношением высоты домов с шириной улиц. Это при том, что у меня семья из Северной столицы. Старуха, что жила тут раньше, моя двоюродная бабушка, закончила с шифром Смольный институт, и семья несколько веков прожила у Невы.
Здесь цвет стен был похож на северный, глухие брандмауэры, и даже мусор во дворах был особый - именно что питерский.
Всё это оставалось ещё видным в девяностые, но исчезло в нулевые.
А в девяностые рядом шумела Тверская и работающие девушки греются у меня на лестнице. Я постоянно здоровался с ними. Одна из них как-то заходила ко мне позвонить. При том она была негритянка, но, кажется, не говорила ни на одном языке мира - мычала, смеялась и показывала пальцем. Мне было очень интересно, на каком языке  она скажет завкетные слова в телефонную трубку. Но на том конце провода никого не было, и она, улыбнувшись, отправилась по своим утренним делам.

Извините, если кого обидел.

История про питерских

.

Борясь сейчас с отчаиньем жизни, наблюдал изрядно повеселившую меня стычку питерских. Начали они с борьбы за чистоту языка, а потом наехали на тех, кто проживает на Васильевском острове. Те, обратно, мощно вставили (По секрету раскрою, на чьей я стороне: дедушка мой вместе со всем своим прочим семейством жил на Васильевском острове - пока голод при Юдениче не выгнал их вон из города).
Но срутся питерские знатно. Впечатлён.
Впрочем, там уж масквичи набежали. А хули.

Извините, если кого обидел.

История про фондю

.

Однажды я спросил писателя Шишкина, что мне увести с собой из Швейцарии. Что долгими унылыми вечерами мне будет напоминать о гордой горной стране, когда я буду сидеть в свое келье на окраине немецкого города К.  Одним словом, я думал увезти какой-нибудь национальной еды, чтобы жрать по ночам.
- Понятия не имею, - отвечал честный Шишкин. - Впрочем,  вези-ка ты фондю. Не ошибёшься.
Тогда что такое фондю, у нас никто не знал, а вспомнить Балоуна, что макал хлеб в подливу, никаким объяснятелям в голову не приходило. Фондю, фондю… Название-то какое неприличное - но и то верно, купил я большую коробку, набор для фондю. По приезде я положил его в общественный холодильник и пошёл по делам.
Ну, натурально, вернувшись к себе, обнаружил, что никакого фондю там уже нет.
И почувствовал я себя персонажем Хармса, обнаружившим, что пропал его чемодан со страшным грузом.
Встал я и забормотал: "Спиздили, спиздили... И не старуху в чемодане, а наше фондю".
Зато с тех пор я лучше стал понимать русскую литературу и не занимался всякими глупостями и не приставал к честным людям по таким поводам.
Лопал, что дают.



Извините, если кого обидел.