March 29th, 2009

История про шифтер-даунов X

В общем, когда раньше говорили "уехала на Кубу", то говорили об этом с завистью. Или там "уехал в Варшаву". Нет, когда говорили "уехал в Америку" - это не было признаком успеха. Какой успех может быть в том, чтобы покинуть нас, переплыть на каком-то Хароне беспокойную воду в Царство Теней, откуда нет возврата. Какой может быть возврат из Америки? Ровно никакого, так что нечего хвастаться этой гражданской смертью?
Я рассказал Синдерюшкину, про очень странное воспоминание, связанное с жизненным успехом и переездом в другие страны.
Был один советский фильм, суть которого я переиначил в своём воспоминании. Мне казалось что там, в начале шестидесятых годов, с круизного лайнера (здесь аллюзия на Фильм "Бриллиантовая рука") на французскую землю сходят советские туристы. И вот в ресторанчике один из них, советский генерал, рассказывает историю своей жизни, не замечая, что его подслушивает официант.  Мне казалось,  генерал был в молодости денщиком у будущего официанта, а потом их развела Гражданская война.  Однако в настоящем фильме денщик был молодым офицером и пал жертвой розыгрыша в каком-то имении, но дело не в этом.
Здесь очень интересная задача в области прагматики (если отвлечься от идеологии и идеалов). Например, понятно, что в 1916 году быть офицером лучше, чем денщиком.
А вот когда двадцатый год и уже началась давка у ялтинского причала - лучше быть краскомом и бывшим денщиком.
Но понятно, что французскому официанту не грозит чистка и 1937 год. А вот красный командир крепко рискует - рискует он и попасть в котёл под Киевом. Однако в 1950 году генерал Советской армии живёт несколько лучше, чем официант в Ницце. Допустим, они оба Мафусаилы, и вот наступает 1991 год. И вот одинокому французскому официанту (или метродотелю - должен же он расти) опять несколько лучше, чем одинокому отставному советскому генералу в его московской, а то и хабаровской квартире.
- Что, - ответил мне Синдерюшкин вопросом. - Что, брат, мы хотим? Хочется выжить и иметь кусок хлеба с маслом и никаких бомбёжек? Хочется ли преуспеть? Хочется ли прославиться? Это всё очень интересно в мечтаниях, да только никто их точно сформулировать не может. Например, вот тебе вариант ни первый, и ни второй - судьба советского командарма в общем-то завидна, чёрная эмка, белая скатерть в санатории имени Фрунзе, на груди горят четыре ордена, и - апоплексический удар за переполненным столом, пока чекисты медленно поднимаются по лестнице.
Или пожить всласть, награбить и наесться, всласть натешиться девичьими телами в бандитском логове - а потом схлопотать пулю от немытых голодных ревкомовцев. При этом, ревкомовцы будут до смерти голодными - будут лежать в грязи под телегою, жевать промокший хлеб, и думать про город сад, потом получат свои срока и снова - в грязь под телегу, а потом на войне то ж, пока не пресечётся их жизнь, полная убеждений.
А можно лелеять мысль об удачном воровстве активов с ноября по июнь и бегстве в Европу, а то и в Америку… Но мы ведь понимаем, что такое Европа в восемнадцатом году. В Германии голод, вспыхивают то там, то сям революции. (Швейцария тогда, кстати, была небогатой и совершенно непривлекательной). Ну, ладно, сбежали  в Америку, поднялись за десять лет и вложили активы в фондовый рынок. И - прыг! - в Гудзон вниз головой с известного моста.
Было прилично и в Сербии, и родные купола горели среди белградских улиц. Однако ж и оттуда в 1945 можно было уехать эшелоном куда подальше, а то и повиснуть в петле.  Тоже касается и Харбина. В Аргентине можно попасть под раздачу Перрону, по соседству - прочим диктатурам.
Можно осесть в Праге и стать рантье, но в 1947 этой радости придёт конец, поскольку во второй половине двадцатого века быть рантье можно только западнее Вернигероде. Да и судьба официанта или таксиста в 1940 могла сложиться по-разному. Понятно, что французы особо не жаловали Сопротивление, но отчего не разделить судьбу Вики Оболенской?
Всё дело, конечно, в том, как именно доживать - в скромной норке, мелком уюте, который нужно спасти от горячего дыхания истории-монстра?
- Это, - ткнул в меня пальцем Синдерюшкин, и ткнул как-то очень обидно, унизительно ткнул. - Это  всё сны несчастного Бальзаминова, расплывчатая мечта Макара Девушкина. Это всё твоё смутное мандельштамовское желание спастись от века-волкодава под какой-нибудь иностранной шубой, потому что умирающему в девяностом году отставному генералу что до былых заслуг. Нищета на его пороге, и неправильные выборы его жизни - лишь фантом.
И у твоего (почему моего, опять обиделся я) парижского таксиста Газданова в "Призраке Александра Вольфа" есть такая история: "К шаху пришел однажды его садовник, чрезвычайно взволнованный, и сказал ему: дай мне самую быструю твою лошадь, я уеду как можно дальше, в Испагань. Только что, работая в саду, я видел свою смерть. Шах дал ему лошадь, и садовник ускакал в Испагань. Шах вышел в сад; там стояла смерть. Он сказал ей: зачем ты так испугала моего садовника, зачем ты появилась перед ним? Смерть ответила шаху: я не хотела этого делать. Я была удивлена, увидя твоего садовника здесь. В моей книге написано, что я встречу его сегодня ночью далеко отсюда, в Испагани".  Сомерсет Моэм рассказывает эту историю, используя иные названия.
Если нет у тебя моторной идеи - сиди и не рыпайся, где родился, там и сгодился, чини шестерни и лоток подачи, заменяй переворачиватель. Стой, где стоишь. Я оглянулся на хозяйку, чтобы поймать выражение её лица, но к моему стыду оказалось, что я не заметил, как она вышла.

Извините, если кого обидел.