January 19th, 2009

История про Владислава Крапивина

Крапивин.jpg - upload images with PicamaticСобственно, это разговор с Владиславом Крапивиным в марте 2007 года, в тот момент, когда он уезжал из Свердловска в Тюмень.

- Такой странный вопрос о номенклатуре. Среди многих библиотечных списков вы числитесь "детским" писателем. Согласны ли вы сейчас с этим прилагательным? Может, всё же не "детский", а какой-то другой? Может, тут нужно какое-то другое определение?
- Прилагательные авторам дают литературоведы и критики. С самого начала моей работы, в шестидесятых, меня "обозвали" детским писателем, и я был этим горд, потому что считал Маршака, Гайдара, Кассиля, Житкова, Носова, Сотника и многих других любимых с детства авторов замечательными мастерами. Мне было лестно оказаться в одном ряду с ними, пусть и в самом конце левого фланга. Мне было интересно собственное детство, детство своих товарищей, детство тех ребят, которые окружали меня, когда я стал взрослым. Нравилось писать о них и для них. Поэтому я никогда не спорил с критиками.
И все-таки сейчас, положа руку на сердце, я не могу назвать себя "чисто детским писателем" (если бы даже и хотел). Многие мои книги не только для детей, а некоторые и вовсе не для детей. Например, "Лужайки, где пляшут скворечники", "Сказки о рыбаках и рыбках", "Помоги мне в пути"... Да и недавно изданный роман "Ампула Грина" едва ди можно назвать детским, хотя, возможно, школьники и будут читать его.
Так что, я бы предпочел вообще обойтись без прилагательных. Просто писатель, вот и все...
То, что я не всегда "детский", доказывает и факт, что вполне взрослые читатели на разных интернетных форумах ломают копья, спорят о моих книжках до хрипоты, поливают меня ополосками своих весьма спорных суждений и т. д. Ребята поступают гораздо мудрее: читают (если нравится) или отбрасывают книжку (если не нравится). Я благодарен тем и другим за честность и простоту отношений...
- Скажите, как меняется ваше отношение к работе в последние годы: жизнь сейчас меняется очень быстро, куда быстрее, чем двадцать лет назад. И писатель либо реагирует на все эти изменения, следует им, либо, наоборот, противостоит.
- Отношение к работе у меня никак не меняется. Я считаю, что обязан писать книги, пока есть силы. Это моя профессия, мое призвание, моя общественная обязанность, если хотите. Я чувствую себя крайне неуютно (как сейчас, например, занятый суетой, связанной с переменой места жительства), если долго не работаю над текстами. Это не зуд графомана, а видимо, уже потребность организма. Кажется, Окуджава писал: "А иначе зачем на Земле этой вечной живу..." (простите за неточность цитирования).
 А на изменения жизни, я, естественно, реагирую. Иногда следую им, иногда противостою. Последнее случается все чаще. Отсюда нередкие вопли взрослых "доброжелателей": "Почему в нынешних книгах Крапивина там много чернухи?! Почему он не пишет ничего, вроде романа "Мальчик со шпагой" или повести "Трое с площади Карронад"? Но, во-первых, по поводу этих вещей в свое время было тоже немало подобных воплей. А во-вторых, доля чернухи в моих книгах пропорциональна ее доле в реальности. Реальность же определяю, увы, не я. Я могу на нее только реагировать своей работой (в наивной надежде, что книжки мои хоть на миллионную долю процента нынешнюю жизнь смягчат, потому что заставят кого-то задуматься и оглянуться вокруг)...
- Много лет вы жили в том редком для писателя положении, когда у вас сочеталась литература и личное общение в "Каравелле". (А писатель часто дистанцируется от читателя, и никакие "литературные встречи" этого не меняют. Вы могли наблюдать очень много ребят в отряде, как они взрослеют, как становятся совсем взрослыми - что можно сказать сейчас о детском, вернее подростковом клубе, или ещё, мне кажется, вернее - сообществе?
- "Каравелла", слава Богу, живет. Строит парусники, снимает фильмы, обучает ребят морскому делу и фехтованию, печатает свои материалы в газетах и журналах, дружит со многими другими отрядами, похожими на нее (а их немало). А я дружу с ней. И не теряю связи. Лишь три дня назад большущая группа мальчишек и девчонок из "Каравеллы" была у меня в гостях (показалось даже, что никуда не переезжал). Они в Центре интернет-образования Тюменского госуниверситета защищали свой компьютерный сайт "Синий краб" (о литературном альманахе, который выходит в отряде с 1972 года), а заодно навестили меня на новой квартире. Защита, кстати, прошла весьма успешно, я на ней присутствовал, облаченный в свою командорскую форму... И вообще я в курсе всех дел "Каравеллы". Рад, что она не сдает позиций...
Часто встречаюсь и с ветеранами "Каравеллы" - у многих уже взрослые дети, но я с удовольствием убеждаюсь, что пожилые дяденьки и тетеньки, бывшие барабанщиками и капитанами сорок лет назад, не потеряли ребячьего мировосприятия и убеждений, заложенных в отряде...
- Вы переезжаете в Тюмень, с чем это связано, и как вы хотите выстроить жизнь на этом новом-старом месте?
- Собственно говоря, уже переехал. Готовлюсь к профессорской деятельности в Тюменском университете, должен читать лекции по детской литературе и вести практические занятия по литературному мастерству. Возможность такой работы была одной из причин, по которой я перебрался сюда. Ни о какой подобной деятельности в Екатеринбурге я и помыслить не мог, Уральский университет про меня просто не вспоминал... Кроме того, здесь пообещали решить вопрос с жильем - профессорская квартира. В Екатеринбурге же последнее время жилось в тесноте, а у местных властей моя просьба о помощи, как говорится, понимания не нашла... Ну и самое главное: здесь Город моего детства, школьные друзья, родные места. Здесь меня встречают, как своего... Решено создать в Тюмени Литературный музей, в организации и деятельности которого мне предлагают принять немалое участие, это тоже очень интересно...
 Конечно, решиться на переезд из города, где прожил полвека, стал писателем, было трудно - слишком многое пришлось "отрывать" от себя. Но все же в случившемся я вижу четкую логику. Да и расстояние между городами не столь уж велико...



Извините, если кого обидел.

История про Бориса Кузьминского

Собственно, это разговоры с Борисом Кузьминским в августе 2001, в момент возникновения издателского проекта русской прозы в "ОЛМА-ПРЕСС". 

- Скажите, Борис, как официально называется ваша должность в издательстве?
- В конце мая меня взяли в штат на специально созданную должность консультанта главного редактора: предполагалось, что я сформирую и буду курировать линию русской нежанровой прозы, а также осуществлять экспертизу ряда других имиджевых проектов "ОЛМЫ". Однако в середине июля в издательстве стряслась серьезная структурная перестройка, и теперь название моего поста звучит гораздо рутиннее: заведующий редакцией художественной литературы. На деле это означает, что задача усложнилась втрое. Помимо "Оригинала", к концу сезона предстоит ввести в эксплуатацию еще две регулярных прозаических серии: жанровую (детективную) и переводную. В целом должен получиться тройственный мегабренд, хорошо узнаваемый и четко позиционированный на книжном рынке.
- А как возникла идея этой серии. Вы как-то сказали, что в ее названии не будет слов "современная", "русская" и т. п. Теперь название известно. Что именно оригинального в ней будет?
- Идея носилась в воздухе. Любое процветающее издательство, которое не намеревается зачахнуть в ближайшие пять-десять лет, попросту обречено нащупывать стратегию работы с "серьезной", мейнстримной словесностью. Сегодня - навскидку - около 70% литературы, выпускаемой в стране, - жанр: детективы, боевики, фэнтези, любовные романы. А в реально производимом на территории России массиве текстов соотношение традиционно обратное: 70-80% - "нормальная" проза реалистической ориентации. Обширные залежи, россыпи, едва-едва надкушенные мейджорами книгопечатного дела. И это при том, что жанровые месторождения, похоже, почти исчерпаны; и публика, и издатели устали от стрельбы, крови, бандитской фени и жеманно-карамельного порно.
"Оригинал" - хорошее слово для серийной марки, незанудное, с многоплановой семантикой. Ключевое отличие от аналогичных, уже существующих линий - пожалуй, в том, что по замыслу "Оригинал" - коммерческая серия. Прибыльная для издательства и авторов. Конечно, она не обязана быть такой наваристой, как Стивен Кинг или Александра Маринина, но в то же время гонорары и профиты не будут сводиться к чисто символическим суммам. Мы работаем по распространенному принципу роялти, однако не занижаем отпускных цен и не скрываем допечаток. Допечатки тиражей запланированы, они - неотъемлемая часть имиджа серии: сочинение серьезной прозы может быть не только благородным, но и относительно выгодным занятием. Правда, и селекция материала сверхжесткая, жестокая даже. Регалии, репутации, прежние заслуги, раскрученность/нераскрученность авторов не играют существенной роли. Главное - качество предложенного текста.
- Когда мы говорили летом, вы сказали, что не уполномочены говорить о списке первых авторов. Теперь, как я понимаю "Список Кузьминского" вполне сформировался. Кто в него входит? И с какими книгами?
- Ничего сверхъестественного, вы и сами могли бы составить такой же список... Увы, я могу назвать только тех, с кем подписан контракт, вся информация о предварительных переговорах конфиденциальна. Первые четыре книги серии, которые находятся в производстве и должны появиться на прилавках одновременно, - это сборник повестей "русского Грэма Грина" Анатолия Азольского "Розыски абсолюта", раннее произведение широко и отчасти скандально известного в узких кругах москвича Владимира Шарова "След в след", только что законченный роман петербуржца Сергея Носова "Дайте мне обезьяну" (блестящий сатирический гротеск о "черном пиаре" на провинциальных выборах) и "Фабрикантша" Натальи Смирновой из Екатеринбурга - практически дебют, повесть и двенадцать новелл, своеобразный, нервно-метафорический стиль, открытие для читающей публики. Надеюсь, пятой книгой станет "Ложится мгла на старые ступени" Александра Чудакова; этот "роман-идиллия", после журнальной публикации объявленный одним из основных претендентов на Букера-2001, теперь доработан и дополнен автором.
- А этот список формируется с учетом требований руководства издательства? Как происходит принятие решения? Тем более, у вас есть... скажем, так - референты, среди которых наш коллега, редактор Ex libris'а Илья Кукулин. В чем смысл и регламент их работы?
- "Референты" - неуместное слово, правильней будет "эксперты". Экспертный совет серии невелик, в него предложено войти специалистам, которые пристально отслеживают литературный процесс из центра и с мест, свадебные генералы там отсутствуют. Помимо названного вами Ильи Кукулина, это Андрей Немзер (Москва), Марина Абашева (Пермь) и Сергей Боровиков (Саратов). Ну и всё пока. Уважаемые эксперты сотрудничают с нами на общественных началах, голос каждого - совещательный; совет создан прежде всего в целях сбора оперативной информации о происходящем. Если я не буду знать о том, что московский писатель N дописывает новый роман, а в Барнауле появился гениальный молодой прозаик Z, моя повседневная работа утратит всякую эффективность.
Что до конкретных решений - они принимаются во многом волюнтаристски, я опираюсь на собственный опыт, вкус и интуицию. Да и как иначе - ведь ответственность за результат целиком и полностью лежит на мне. У руководства "ОЛМЫ" требование одно: чтобы проект не оказался убыточным, и это требование кажется мне совершенно правильным и безусловно выполнимым.
- Практически все крупные издательства запустили серии современной прозы. Поскольку этой прозы явный дефицит, то не пересекутся ли публикации? Или корпус текстов будет приращиваться за счет провинции?
- Не чувствую я никакого дефицита, напротив. Ситуация в русской прозе, конечно, не идеальна, но и совсем не столь безнадежна, как принято считать. Смотря с чем сравнивать. Вот, например, скольких серьезных писателей современной Франции вы мне с ходу назовете? Я, положа руку на сердце, знаю только двух: Турнье и Модиано. А наших только начни перебирать - пальцев не хватит. Я, например, очень доволен теми книгами первого пула, которые перечислены выше. Мало того, что каждая сама по себе - яркое, самодостаточное явление, вместе они, мне кажется, обозначают потенциальный спектр серии, и этот спектр обнадеживающе широк. Букериат и дебютантка, Москва, Петербург и Урал... Причем никому из авторов я суставов не выкручивал, у конкурентов их не отбивал. Уверен, и в дальнейшем не придется: такие уж ухватистые конкуренты подобрались.
- А каких писателей, по вашему мнению, в этой серии никогда не будет?
- Я бы говорил здесь не о писателях, а о конкретных произведениях. Ни на ком нельзя ставить крест, это было бы антигуманно. Даже Николай Кононов или Марк Харитонов в будущем, чем черт не шутит, могут произвести на свет что-нибудь жизнеспособное и по-настоящему интеллектуальное. Ведь интеллектуализм прозы заключается знаете в чём? В сюжете. Точно так же как мессидж музыки воплощен в мелодии. Бывают, конечно, атональные композиторы - Шенберг, Кейдж, - я отдаю им должное, но ради удовольствия на их концерты не пойду. Я лучше дома Майкла Наймана послушаю.

Извините, если кого обидел.

История про Михаила Любимова

.                                                                                  
                                                           Любимов.JPG - Picamatic - upload your images                     
Собственно, это разговоры с Михаилом Любимовым в октябре 2000 года. Михаил Петрович Любимов родился в 1934 г. В 1958-м закончил МГИМО, затем работал во внешней разведке КГБ в Финляндии, Великобритании и Дании. После ухода в отставку в 1980 г. - автор нескольких пьес, поставленных в Москве, Душанбе и Астрахани. В 1990 г. приобретает известность после публикации в журнале "Огонек" романа "И ад следовал за ним", рассказывающего о судьбе советского резидента в Англии. Автор книг "Записки непутевого резидента, или Блуждающий Огонек", "Шпионы, которых я люблю и ненавижу", "Путеводитель КГБ по странам мира" (в соавторстве), "Декамерон шпионов". Визированный текст опубликован в Ex libris/ "Независимая газета" 02.11.2000. И это жаль, потомау что мы наговорили много, и много - интересного, но когда меня просили, диктофон я отключал. Дело, разумеется, не в том, что он мог выболтать какие-то тайны (это было бы смешно подумать) - а в каких-то личных оценках жизни вообще, которые должны оставаться за пределами публикации.

- Мы начали говорить о традиции приключенческой литературы о разведке
- У нас, в общем, нет традиции "шпионской" литературы. Был "Штабс-капитан Рыбников" Куприна, был Алексей Толстой, был замечательный роман "В августе сорок четвёртого…" - настоящий триллер, причем потрясающе написанный. Юлиан Семенов был очень талантлив, но, к сожалению, на него очень давила идеология, да и Комитет очень давил. Далеко не все его образы удачны.
- Мне кажется, что все-таки Семенов создал настоящего народного героя - Штирлица.
- Это не его заслуга. Это заслуга блестящего телефильма, а вот если вы перечитаете "Семнадцать мгновений весны", то увидите, что эта вещь намного хуже его исторических вещей.
- Мне всегда он был интересен своими небеллетристическими вещами. Его текстами о Латинской Америке и Юго-Восточной Азии, потому что это был единственный источник информации о других странах, и информации именно в военно-политическом ключе. Скажем, еще то, что он писал об Испании.
- Последние вещи Семенова гораздо интереснее - потому что КГБ его перестало зажимать. Он же был со всеми знаком, да ещё и то, что он придумывал, иногда считали раскрытием тайны. А он это просто придумал.
- Да и с Богомоловым была похожая история.
- Да, его обвинили в том, что он использовал документы СМЕРШа, хотя он придумал их сам. Да и я часто придумываю документ. Но мы отвлеклись - мы говорили о том, что у нас очень хлипкая традиция "шпионской" литературы. Во всяком случае, я не знаю ни одной стоящей мемуарной книги, написанной в царское время. Не было и организации, не было и литературы. Были дипломаты, были чиновники, выполнявшие отдельные поручения, а разведка (военная) как организация появилась лишь в начале ХХ века.
- Я в свое время зачитывался книгой Гражуля об истории военной разведки - там это очень интересно описано…
- Дивная книга. А вот современную литературу о разведке я бы разбил на три части. Первая - это, конечно, мемуары. Второе - это документальные описания операций и так далее. И третье - это чисто художественная литература.
Так вот, о мемуарах. Мое личное мнение - из всего, что у нас выходит, лучшими были мемуары Шелленберга, которые вы, конечно, читали, - они написаны достаточно талантливо. Хотя ему помогали. Второе - это книга Судоплатова. Впрочем, он тоже делал это не один - ему помогали американцы. Ну и я назвал бы очень самобытную книгу Шебаршина, его первую книгу "Рука Москвы", где никаких секретов нет, но всё равно очень интересно. К сожалению, можно перечислить очень много фамилий и названий книг, где бряцание орденами, описание несуществующих заслуг. Дело хорошее, но, читая эти книги, очень мало узнаешь о разведке. Самое ужасное, что официальные очерки истории внешней разведки написаны совершенно жутким языком, их читать очень тяжело. Выпущено уже четыре тома, опубликована куча малоизвестных материалов, но там нет ни библиографии, ни ссылок. Вы хотите найти какую-нибудь фамилию - так вам нужно пролистать все четыре тома. Причем там есть еще тенденция к принижению роли агентуры, а мы понимаем, что вся разведка делается руками агентуры, а не больших начальников.
Есть, впрочем, и блестящие книги. Упомянутого уже Гражуля, например. Эту книгу я помню еще в рукописи - в 101-й школе, ныне в Академии внешней разведки. И тогда мне она дико нравилась и теперь не потеряла своего очарования.
Ещё вышел двухтомник Михаила Алексеева "Военная разведка". Хотя читать ее, может быть, скучновато, но там хотя бы выдержан стиль - это собрание документов, но это все же лучше, чем четыре тома очерков, о которых я говорил.
Еще я бы отметил книгу "Радиошпионаж" и ещё - при всей моей нелюбви к Гордиевскому - книгу Эндрю и Гордиевского "КГБ от Ленина до Горбачева". Там, конечно, основная заслуга принадлежит Эндрю, Гордиевский книгу несколько испортил тем, что навалил туда не вполне корректной информации. Например, он политическое сотрудничество часто выдает за агентурное, ну и тому подобное. Но сама по себе книга даёт в сжатом виде историю КГБ.
Есть удачи - мне нравится совместная работа наших разведчиков с американскими и английскими авторами. Вышла в издательстве "Международные отношения" книга Олега Царёва и Кастелло об А.Орлове, беглом генерале КГБ - "Роковые иллюзии", Царёв сделал "КГБ в Англии". Очень человечные мемуары Филби, то есть Руфины Филби, вдовы Кима Филби.
- Понимаю. Первая-то книжка мемуаров Филби была издана довольно давно и известна была мало.
- Филби перебежал к нам из Бейрута в 1963-м, издали её быстро.
- Издали мемуары, кажется, в 1968-м?
- Правильно. В 1968-м на английском, а перевели в конце семидесятых. Причём его много правили. И вышла она в довольно невзрачном виде, а потом её "распределяли" между ЦК, КГБ и Минобороны. Причем Суслов всячески тормозил это дело, потому что ему английские коммунисты сказали, что Филби их дискредитирует, говоря, что он - коммунист…
Я вам скажу, что сейчас в издательстве "Терра" вышла книга, фактически перевод с немецкого, о противостоянии разведки в Берлине, в которой участвует Сергей Александрович Кондрашев, человек мыслящий, очень образованный, и ещё там два американца - заместитель директора ЦРУ Бейли и ещё кто-то.
Нужно сказать и об иностранных авторах, которые, надо сказать, больше нас заботятся о том, как заинтересовать читателя. Это книга Дэвида Вайза "Охота на кротов" о суматохе в ЦРУ, которую создал наш предатель Голицын. В результате этой суматохи из ЦРУ было выгнано огромное количество народа. Книга Питера Эрли об Эймсе - насыщенная фактами книга, сделанная по всем канонам жанра. А вот ещё одна книга - Боровика и Найтли о Киме Филби, вышедшая недавно в Англии, которую Боровик сейчас пытается воссоздать на русском языке. Это превосходная книга о Филби. Тем более Боровик посмотрел много что в архивах, записал беседы с самим Филби…
- И вот, на сладкое - может, мы коснемся художественной литературы…
- Ох. Многие вещи читать я не могу, мне даже жалко, когда вы занимаете в газете место этим валом. Я вот даже Агату Кристи читать не могу. Я гораздо больший поклонник Сомерсета Моэма, его "Рассказов о секретной службе" и "Эшендена". Грэма Грина, и Ле Карре - очень большого писателя. Его "Портного из Панамы" не перевели у нас, а между тем это вещь на голову выше "Нашего человека в Гаване", хотя сам Ле Карре отдает пальму первенства Грину. Это сатира - антиамериканская и антианглийская, очень умная.
Кстати, а вы не задумывались, почему у нас не читают Ле Карре? Весь мир им зачитывается, а у нас он популярности не приобрел, хотя его и издавали. А у нас я недавно купил его "Шпионы Смайли" на распродаже за пять рублей. Наверное, дело в том, что интеллигенция воротит нос от шпионской темы, а массовому читателю хочется чего-нибудь попроще - ему хочется спецназовцев, бегающих по крышам. Спецназовцы у нас были, но не они определяют лицо внешней разведки. Это же боевики - тоже очень нужные, например, во время штурма дворца Амина.
- Тут есть и другая проблема. Те боевики, что есть в нашей литературе, - довольно убогие. За редким исключением это неуклюжие попытки создать то, что называется "положительным образом разведчика". То есть такой образ, который по-настоящему необходим. Вот Джеймс Бонд, несмотря на всю ходульность этого персонажа, стал народным героем и им остается, как бы интеллигентный человек при этом. Но он ведь воюет на "той" стороне.
- Да… Но Джеймса Бонда нельзя рассматривать серьезно. Это такая забава.
- Однако он очень сильно повлиял на массовую культуру. Даже, можно сказать, сформировал её особый пласт.
- В известной степени. Ну и конечно, то, что делали, например, Доценко или Абдуллаев, идет от Джеймса Бонда. Мне гораздо ближе человечный Смайли у Ле Карре, хотя последний явно принизил интеллект злого гения из КГБ, которого захватывает Смайли.
- Кстати, сейчас переиздали "И ад следовал за ним". В нем ведь были сделаны какие-то изменения при последней публикации, да?
- Да. Я расширил там финал, замкнул его на сегодняшний день. Мой герой там отличается от канонического образа советского разведчика. Он ведь там пьёт и любит женщин, за что меня все время шпыняли. У него начальник - предатель. И именно поэтому он был встречен в штыки в КГБ. Хотя это идеальный герой для меня, настоящий патриот, ненавидящий предателей и честно выполняющий свой долг.
- Мне кажется, что вы, написав этот роман, сразу поставили себя за гранью популярной литературы. Потому что ваш читатель должен принимать правила ваших интеллектуальных игр. Потому что молодое поколение уже не понимает тех каламбуров, которые есть почти в каждом предложении. Для того чтобы понимать каламбур, нужно понимать фактуру советского времени.
- Я с вами не соглашусь. Чем больше я общаюсь с молодёжью, тем больше вижу множество умных и интеллектуальных молодых людей. Особенно на книжных развалах. Ну а узкий круг… Сколько людей у нас читают Платонова? Узкий круг - это даже комплимент.



Извините, если кого обидел.

История про Михаила Рощина

.

Собственно, это разговоры с Михаилом Рощиным в феврале 2007 года. Тогда, 10 февраля 2007 года прозаику и драматургу Михаилу Рощину исполнялось 74 года. У него классическая биография писателя второй половины прошлого века - с географическими переменами и долгим путём к признанию. Рощин родился в Казани, жил в Крыму перед войной, затем, как все мальчишки его поколения он навсегда получает горький опыт эвакуации, переехав в Москву после войны, работает фрезеровщиком на заводе, корреспондентом в газете, и, наконец, учится в Литературном институте. Несколько лет он живёт на Волге, в Камышине, потом возвращается в конце пятидесятых в Москву, работает в "Новом мире". Потом к нему придёт общественное признание - впрочем, пьесу "Седьмой подвиг Геракла", запретили, а поставили вновь только в конце восьмидесятых. Но времена "вполне вегетарианские" и "Валентин и Валентина", поставлена и во МХАТе, и в "Современнике", и в БДТ, а потом и во множестве других театров. Вышел ворох фильмов по пьесам - "Валентин и Валентина", "Старый Новый год", "Роковая ошибка" и "Шура и Просвирняк". Потом "Спешите делать добро" и рощинский "Эшелон", что Галина Волчек ставила и в Москве, и в Хьюстоне.

- Вы провели детство в Севастополе, а для писателя память детства - особая вещь. Ощущаете ли Вы сейчас свою связь с этим городом? Ведь это другая страна.
- Я родился в Казани, а раннее детство (так уж вышло) провёл в Севастополе. Мальчишкой я упивался там морской романтикой, преисполнялся гордостью за всё, что связано с флотом, - от мала до велика город всегда был жив этой особой гордостью. Там я впервые влюбился мучительной детской любовью, там нашу семью застала война, оттуда мы с матерью уезжали в эвакуацию… Я любил и люблю этот город, знаю его, помню, чувствую. Горе было горькое, когда произошел кощунственный, равный измене Родине раздел флота и передача Севастополя Украине. Отчего не поделили Балтийский флот с Латвией, не подарили Кронштадт шведам? Сгоряча я даже написал стихи (чего не было со мной много лет): "Не делится надвое крейсер. И лодка не делится - ша!.. Эскадры не будет на рейде. А кто же там будет? Паша?.." Совершенно не "политкорректные" стихи, а скорее и вовсе не стихи, а всплеск, выкрик. Можно ли отнять у России Москву, Петербург, Курск, Смоленск? Так же и Севастополь.
- Вы не раз отмечали, что вы считаете себя прозаиком, а другие вас считают драматургом. Скажите, в чем принципиальная разница двух этих типов работы?
- Принципиальной разницы нет. Просто пьесу писать легче, - для меня, например. Всю жизнь я учусь писать. Это главное. Умеешь - напишешь и прозу, и пьесу, и газетную рецензию, и журнальную статью. Важно, чтобы было что сказать. Как правило, все мы начинаем со стихов, и я не исключение. Я ведь и в Литинститут поступал прежде всего как поэт, и с треском провалился бы - Долматовский дал разгромный отзыв на мои стихи, но спасло меня то, что к своим виршам я приложил не только рассказы, но ещё безумную, юношески-горячечную статью под названием "Пишите правду!", в которой ни много, ни мало делал обзор современной литературы (замечу в скобках, что на дворе стоял 1953-ий год), она-то наряду с рассказами и была отмечена. Так вот, зачастую начинаем мы со стихов, потом идет проза, и лишь позже писатель приходит к драматургии. Ведь не зря ещё с древних времен драматургия считалась высшим литературным жанром. Нужен громадный жизненный опыт, жизнь прожить - не поле перейти.
Чтобы писать прозу, немного нужно: просто писать правду. Любой человек, взявший перо и бумагу, может убедиться, как это просто и как, оказывается необыкновенно трудно. Попробуйте сами. Даже простое описание… Но простое описание ещё не проза. А пьесе нужна проза. Но не описание. Чем его меньше, тем лучше.
Пьеса хороша тем, что лишена описательности, долгих разъяснений и повторов всё про одно и то же, даёт возможность кратко и просто рисовать героев и происходящее с ними, легко изменять обстоятельства, рисовать события, двигаться, двигаться, в отличие от медленно ползущего романа или повести. Если бы Достоевский писал пьесы (к чему имел, несомненно, склонность), то стал бы мастером не хуже Толстого или Чехова, не тонул бы при всей своей гениальности в многословии, велеречивости, повторах и прочем, что, на мой взгляд, и не только мой, мешает ему на каждом шагу, на любой странице. Был бы более мастером, писателем, нежели он предстаёт во всех своих романах.
А у драмы есть свои секреты: по-иному собирается, обдумывается, отбирается. Фокус в том, чтобы создать героев, столкнуть их, ввести в какой-то сюжет, заставить действовать. Найти героя - первое дело для пьесы. Он сам всё сделает: приведет других, предложит линию поведения, себя покажет. Только следи за ним, подхватывай. Очень увлекательная, в конце концов, работа. Игра.
- Понятно, что драматург, в отличие от прозаика, становится зависим не только от читателя (зрителя), но и от огромного количества "посредников" - режиссеров, актеров, осветителей и даже гардеробщиков. Как складывались ваши взаимоотношения с таким сложнейшим организмом, как театр?
- Случилось так. Чем традиционнее, классичнее писал я свои рассказы, тем более бурно и рвано шла в параллель жизнь. Настал момент, когда ровный "тихий" рассказ уже не отвечал этим ритмам. Нужны были иная форма, иной стиль. Я всегда много читал Шекспира, Чехова, Шоу. Пришла пора обратиться к их опыту. Я сочинил одну пьесу, другую, третью. Так - литературно - ещё без театра завлекла меня драматургия.
 Между тем и театр уже соблазнял: в ту пору зажгли Москву "Современник" и Таганка, как было не соблазниться их работой, их успехом. Через заслоны министерств и управлений удалось прорваться только пятой моей пьесе - "Валентин и Валентина". Но она и шуму наделала и автора вывела сразу в "молодые, начинающие". Это была счастливая пьеса: её ставили многие театры, она перешагнула границу, докатилась вплоть до Японии и США. После ранней смерти отца семья жила в крайней бедности, "Валентина" вдруг стала приносить деньги, - совсем чудо!..
 Я писал каждую пьесу, видя её напечатанной, в руках читателя. Театр и в первую очередь Олег Николаевич Ефремов сказали мне: так не годится. Пьеса нужна зрителям, нужна артистам. В стенах театра пришлось переучиваться. С этим связаны иногда прямо-таки комические эпизоды.
 Театр всё более увлекал, поглощал меня. Я сам влюбился. Во-первых, это была работа: интересная, большая, на нерве. Во-вторых, театр дарил замечательных людей: от Яншина и Тарасовой до Высоцкого и Енгибарова. Театр расширил мой мир, мои горизонты: музыканты, художники, фотомастера, женщины, актрисы, - к ним я вовсе был неравнодушен, и одна актриса, потом другая стали моими женами, родили мне детей. Театр - глубокое море, что говорить, и я плыл в нем, отдавшись целиком, в упоении от него.
 Мне повезло. Мои пьесы не разрешало начальство, но их ставили хорошие театры, замечательные режиссеры. Иные "пробивали" годами. Я работал с Олегом Ефремовым, Галиной Волчек, Анатолием Эфросом, Зиновием Корогодским, Валерием Фокиным, Романом Виктюком, Юрием Ерёминым… Всех не перечислишь. За всеми стояли прекрасные артисты. Во МХАТе и "Современнике" даже гардеробщики встречали меня, как родного.
- Многие ваши произведения экранизированы. Как, по-вашему, насколько удачно сложилась кинематографическая судьба Ваших текстов?
- Я почти не работал в кино, не любил его, не верил. Вначале пьесы "Старый Новый год", "Валентин и Валентина", казалось, на экране проигрывают в сравнении с театральными постановками. Повести "Шура и Просвирняк" и "Роковая ошибка" выглядели чуть спрямленными, что ли. Но с годами они странным образом как бы настаиваются, набирают силу и нравятся мне всё больше. А в "Старом Новом годе" есть просто потрясающие актерские удачи. Чего стоит работа Евстигнеева? А Невинный? А Калягин? И только кинематограф способен сохранить всё это. Вот и начинаешь поневоле ценить его.
- Ваше внимание занимали русские классики - Бунин и Чехов. В чем их актуальность для нынешнего читателя? И ещё - сейчас отчетливо заметен интерес к прошлому не только полувековой, но и вековой давности: это ностальгия не по власти, не по социальному строю. Это интерес к человеческим отношениям прежних поколений. Как Вы думаете, что мы можем взять из опыта литературы прошлых времен?
 - Чехов и Бунин были и остались прекрасными, блестящими мастерами своего дела. Гениями слова, гениями правды. Они писали кратко, точно, умно, благородно. Похоже. Но при этом у каждого был свой стиль, который мы легко различаем. Он делал того и другого оригинальным, редким. Мало кто так пишет, а если разобраться, никто.
 Как же не ценить их, не обращаться к ним снова и снова, находя такое богатство самых разных людей, ситуаций, случаев, полных интереса и правды, безукоризненно-точных, озаряющих душу великим художественным светом, радостью узнавания, умной мыслью, открытием того, чего мы не знали, не доглядели, не поняли в жизни сами. Вот вам и вся актуальность. Вся ценность. Конечно, и темы эти вечные, и герои. И всё живо, актуально, будто про сегодня, про нас. Всё свежо, подлинно. Если мы не совсем дураки, то - пожалуйста - легко различим, о чём нам толкуют, легко отнять пустое, злое, легко взять себе в урок доброе, умное, смешное, трагическое.
 …Как это бывает. Детский сад, где находилась моя маленькая сестрёнка, выезжал летом на дачу. В то лето они поехали в Бутово, - то самое, где так недавно кипели страсти (совсем недавно!) В саду была замечательная заведующая, уже очень пожилая, седенькая, неприметная. Но сама доброта, умница. Я с ней дружил. Тем более, что у неё имелась прелестная внучка Саша, моих лет, сама прелесть. Но не об этом. В какой-то день я поругался с мамой, поссорился, хлопнул дверью… Податься было некуда, я вдруг вспомнил про Бутово, про заведующую (назовём её Ольгой Ивановной), и отправился туда, веря, что меня примут, утешат. В самом, деле накормили ужином, уложили спать, и внучка Саша мелькала тут же. Утром Ольга Ивановна отвела меня в какой-то сарай, пол которого сплошь завален книгами. Бросили мне матрас, сказали: "Поройся, может, найдёшь, что почитать. Я порылся и напал на странные, старые, ещё в ярких переплётах книжки, - полное собрание А.Чехова, ещё "Огоньковское", нелепое. Выбрав с десяток, я устроился на матрасе, стал читать. Начал с Антоши Чехонте, с карикатур и подписей под ними. Потешался и хохотал, душа моя отмякала. Потом перешел на рассказы серьёзные, тоже смешные, с уморительными чеховскими фамилиями и смешными ситуациями. Чехов, Чехов! Никогда не читал столько и такого Чехова… День проходил, а я всё читал и читал. Ольга Ивановна навещала меня, звала обедать, я тут же усаживал её, читал ей что-то, необходимо было поделиться… Так прошёл день, вечером меня перевели в дом (мне нужен был свет), дали раскладушку. Я утащил с собой сколько-то томов, продолжал читать полночи, потешался. На другой день всё продолжилось. Три дня я сидел в этом Бутове, не решался позвонить домой, напролёт, том за томом читал Чехова.
Я добрался до пьес, и, помню, с особым интересом прочитал их. Мне было пятнадцать лет, я уже писал стихи и пробовал - первые рассказики, я мечтал, что буду только писателем. Мне хотелось отыскать секрет: как это люди пишут. У них получается, да ещё так ловко, - одно удовольствие, а что я-то? Всю жизнь я не расставался с Чеховым, читал его, смотрел, сам писал о нём, но тот первый урок, эти тома, прочитанные насквозь, моё впечатление, радость открытия незабываемы.
 Конечно, Чехов - никакой не смешной, не юмористический писатель. Просто он никогда не теряет чувства юмора. Он суровый и строгий. Знает жизнь глубоко и широко. Видит людей насквозь и судит строго, и понимает всё, как хороший доктор. Он не жалостлив, не ласков. Как апостол, он судит человека по делам его. Фальшь и ложь главные грехи для него. Он не прощает коварства и глупости женщин. Он верит в лучшее будущее и учит работать для него. Вместе с тем он печален.
 Чехов, я полагаю, устал писать свои замечательные повести последних лет, подобные маленьким романам. Он всегда мечтал написать роман, не признаваясь себе, что нашел не худшую форму: краткую повесть. Но взявшись за пьесы, не мог не понять, что каждая пьеса стоит романа, да и есть роман, только иного рода. Впрочем, ещё ранее, написав самую первую пьесу, он закодировал в ней всю свою будущую драматургию. Тайна.
 А Бунин, может быть, ещё более чем Чехов, меня увлекал, поражал. Но это случилось позже. Он повлиял на меня не просто как на читателя, у меня с ним сложились просто-таки личные отношения. Я мало знал и читал его в юности, - его книг физически не было ни в библиотеках, ни в магазинах. Эмигрант, он всё оставался у нас под запретом. Потом я вдруг открыл его, прямо сошел с ума от его рассказов, "Солнечного удара", "Легкого дыхания", "Чистого понедельника". Эти вещи сражают, валят наповал. Однажды в Ялте, в доме Чехова мне рассказали, как молодой Бунин гостил там зимой, работал, ожидал уехавшего за границу Чехова. Вдруг я так вжился в эту ситуацию, так проникся, что сам, будто Бунин, ощутил себя на его месте. Впечатление было столь сильное, что я написал рассказ "Бунин в Ялте", - он прозвучал, имел успех. Позже я окончательно погрузился в Бунина, нашел всё, что можно было, - в частности книжку Бобореко, биографа Ивана Алексеевича.
 Мы учились в Литинституте с Юрой Казаковым, в молодые годы случайно открыв для себя Бунина, я и его заразил своим восторгом, он говорил, что хотел бы написать книгу о Бунине. К сожалению, он ушел, не успев этого. А я тоже мечтал написать о Бунине, всем, всем, всему миру рассказать о нём!.. Кончилось тем, что всё-таки в 2000 году в ЖЗЛ издали мою книгу. Бунин ослепительный писатель, подлинный поэт прозы, мастер, каких мало. Почти каждый рассказ его - шедевр, незабываемый перл. Это своё восхищение перед ним мне и хотелось, прежде всего, передать в этой книжке.
 Оба эти гения - Чехов и Бунин - наше национальное богатство, сокровище, которое надо знать, изучать, черпать оттуда красоту мысли, великолепные картины прошлого: людей, любовь, страсти, самою смерть. Как только мы забываем о них, не обращаемся к ним, не перечитываем, так сами себя обкрадываем, теряем многое, что совсем рядом, доступно, только руку протянуть.


Извините, если кого обидел.