November 24th, 2008

История про шары

.




роковые шары


Тягуча и страшна летняя ночь в Москве, когда жаркая тьма накрывает город, будто плащпалатка бронзового солдата.
В эту жаркую ночь, под тонкий писк кондиционера, Наталья Александровна плыла по реке тяжелого, страшного сна.
Сон нёс её над городом, и сон этот был страшен, от него нельзя было отвязаться, как нельзя отвязаться от контролёра в троллейбусе. Ей снился длинный коридор, по бокам которого стоят клетки с теми зверями, что ставят в парках и скверах на страх детям. Пряли ушами гипсовые зайцы, ворочал головой белый лев, а гипсовый слон рыл пол клетки бивнями. Коридор освещён странным светом, и Наталье Александровне хочется притронуться к лампе под потолком. «Огонь, огонь, иди за мной», – шепчет Наталья Александровна, а на поверхности сна, на грани реальной жизни, ворочается беспокойно в кровати, комкая простыню. Однако в том сне огонь действительно шёл за ней, катится как шар, рассыпая холодные блики по стенам. Наконец она попадала в смутно знакомый ей огромный зал бильярдного клуба, где повсюду на зелёном сукне белые россыпи шаров, похожие на кладку яиц неизвестного чужого существа.
Вместо призрачного света у неё за спиной уже стоял старичок-маркёр. Наталья Александровна узнала его – полгода назад она видела его в ресторане. Там она была вместе с бильярдистом Макаровым. Маркёр возник из ниоткуда, и забормотал что-то Макарову в ухо, будто вокзальный сумасшедший. Потом выяснилось, что он действительно тронулся рассудком, когда застрелился проигравший ему банковскую ссуду молодой менеджер.
Теперь, беззвучно разводя руками, старик заглядывает ей в лицо и грозит пальцем: слушай внимательно, сейчас я покажу что-то важное – и, сделав неуловимое движение, он вдруг достаёт откуда-то из затылка бильярдный шар.
– Смотри: я вынул из головы шар, я вынул из головы шар, я вынул из головы шар…
Но тут же кто-то невидимый, но страшный, приказывает ему:
– Ну и положь его обратно, ну и положь его обратно, ну и положь его обратно…
Маркёр хитро улыбается, и засовывает шар в рот.
Наталья Александровна просыпается и, выпучив глаза, глядит в потолок. Она спустила ноги с кровати, и забормотала бессмысленно, точь-в-точь как Старый Маркёр: ненавижу шары. Ненавижу. Никаких шаров.
И она, держась за стены, пошла на кухню.
Там, за огромным окном край города уже сбрызнуло солнцем. Там, внизу, у подножия огромного жилого дома, начинает ворочаться огромный просыпающийся город. Желтая полоса захватывает один дом за другим. «Огонь, огонь, иди…» – шепчет Наталья Александровна и осекается. Её обжигает неожиданное касание, будто пушистый шар беззвучно подкатился к ноге – но это всего лишь кошка по прозванию Мышка деликатно трогает её белой лапкой.
Наталья Александровна начала сыпать в фарфоровую миску сухой корм – бездумно и без остановки. Коричневые шарики звенели и подпрыгивали в миске, пока не наполняют её полностью.

Жизнь, можно сказать, удалась. В ней было всё – и оргазм на пляже, и белая фата под сводами главного храма Москвы. От второго мужа осталась эта квартира – но эта лошадь кончилась, и пора была пересаживаться на следующую.
Кроме квартиры она унаследовала от него скромную риэлтерскую контору и небольшой запас на чёрный день.

Теперь Наталья Александровна знала тысячу ненужных ей вещей: сколько нужно дать тем или этим, как ведёт себя литой бетон при усадке, куда расселяют пятиэтажки из центрального округа и когда ожидать падение новостроек.
Но сейчас она курила тонкие цветные сигареты и пила несладкий кофе – заснуть больше не удастся.
Жизнь почти прожита, потому что не надо уже врать о вечных «тридцати» – кому это важно, не спрашивают. Наталья Александровна точно знает, что хочет от жизни, и потому ей немного грустно. Всё желаемое – случайно.
Неслучайна лишь уборщица, что придёт в девять, и аппетит кошки. Увиденный сон понемногу теряет свой чёткий рисунок, и отступает в угол кухни, как утренняя тень.
В окно дохнуло первым утренним жаром, кошка продолжала раскапывать пирамиду кормовых шариков.
В этот момент Наталье Александровне позвонил Петерсен.
Петерсен был парный поклонник. Наталья Александровна сама придумала этот термин. Парные поклонники уравновешивают друг друга – они как планеты-спутники, образуют равновесную систему и держат дистанцию. Будь такой поклонник один – с ним бы пришлось объясниться, сказать проигрышное «нет» или рисковое «да», а это утомительно. Парные поклонники должны знать друг о друге (ошеломляющие открытия неуместны и часто выводят людей из равновесия), соперничать, но не бороться друг с другом.
По сути, и им нравится эта неопределённость – иначе им придётся отвечать на неприятный вопрос «да», меняющее в корне жизнь и привычки, или «нет», лишающее встреч.
У Натальи Александровны было два таких давних поклонника – еврей Макаров и швед Петерсен. Петерсен был молод, мускулист и красив, но беден и беспутен. Макаров же богат, но, по её меркам, староват. Судя по повадкам, он принадлежал к тем младшим братьям шестидесятников, что вместе с семьями ходили в байдарочные походы. На лицах этих людей проступали как тавро номера двух или трёх московских школ, пародии на немецкое корпоранство. В свободное от бизнеса Макаров служил кантором в синагоге.
Его так и зовут иногда – «Кантор». Как-то Наталья Александровна спросила, почему – «кантор» и Петерсен ответил со значением: «Потому что он – кантор». Больше она не спрашивала, и так много чудного она видела в жизни, занимаясь чужим жильём. Её не удивляло и то, что Макаров – еврей. Как-то у неё был роман с доктором Лейдерманом, так он был русский – ничего особенного, и это отмечали даже классики.
Макаров и Петерсен сопровождали её в нынешней жизни как два Тристана, которым был не нужен меч.
Они всё понимали и так.
Иногда она думала, не попробовать ли с ними с обоими – Петерсен будет неутомим, а Макаров – нежен. Но она боится их спугнуть, тогда в головах поклонников что-то навсегда сломается, а как друзья и поверенные в делах они ей дороже.
Петерсен был тип иностранца, давно прижившегося в России, и полностью овладевшего не только языком, но и ухватками русского плейбоя. Он давно работал в газете, подмётном листке, что лежала стопкой в каждом клубе, где сидели иностранцы.
Макаров и Петерсен появились в её жизни так же, как большинство прочих мужчин – нечаянно. Шлейф поклонников всегда тянулся за Натальей Александровной как шлейф духов за небогатой стюардессой. Сама того не желая, Наталья Александровна охотилась на поклонников повсюду – в зоопарке, в дорожных пробках, среди яхтсменов и в бильярдных клубах. Это происходило не из жадности или гордости, а для того, чтобы не утерять навык – так спортсмен тренируется, рассчитывая вернуться в большой спорт.
Но двух парных поклонников Наталья Александровна выделяла из толпы. В отличие от блестящего игрока (но сейчас преследуемого разорительными проигрышами), меланхоличного в общении Макарова, Петерсен был весельчак и так себе игрок, но недавно неожиданно начал выигрывать.
С этими выигрышами и проигрышами была странная история – Макарову, казалось, были и не нужны потерянные деньги, а Петерсен был напуган удачей.
Как-то они оба признались, что последнее время Петерсен играл в одной команде с председателем бильярдного клуба, а Макаров – против этого председателя с подходящей профессии фамилией Шаров.
Шаров был личностью демонической, с тёмным прошлым – состояние он составил ещё в советское время перепродажей антикварных книг. На книжных толкучках Кузнецкого моста и Китай-города до сих пор помнили его чёрную бороду и восточный профиль. Один контуженный ветеран афганской войны, продававший наследную библиотеку, уверял, что Шаров вовсе не москвич, а пакистанский князь, хозяин города Магита, знающий секрет бессмертия. Но никто не поверил бывшему солдату, тем более, что, торгуясь, он вдруг начинал биться в падучей и пускал губами пузыри.

Но сейчас речь пошла о другом – и Петерсен, смеясь в телефонную трубку, рассказал о происшествии в бильярдном клубе.
– Помнишь сумасшедшего маркера? Старика с хохолком?
Наталья Александровна ничего не сказала, но сердце пропустило удар.
– Владимир Владимирович рассказал, что старик покончил с собой. Проглотил бильярдный шар – ума не приложу как. Сейчас поеду в клуб писать статью. Заехать за тобой?
Владимир Владимирович – это и был председатель клуба Шаров, и Наталья Александровна это знала давно. В клуб на Миусской площади она ездить не любила, эстетика белого на зелёном сразу ей не понравилась. Шутки Петерсона на эту тему радости у неё никогда не вызывали. Не вызвали и сейчас.
– Не то, – голос Натальи Александровны был тускл, как алюминиевая проволока. – Это не новость. Вот если бы шар съел маркёра – вот это была бы настоящая новость для первой полосы.
Но на душе стало гадко – это был сон, всё тот же сон. Маркёр и шар, тьфу, какая мерзость. Когда Наталья Александровна поехала в свой офис, на первом же светофоре ей позвонил Макаров. Петерсен с Макаровым появлялись в её жизни действительно парно, и даже звонили почти одновременно. Каждый отыгрывал свою партию. Сейчас Макаров не шутил, он мялся и гнулся, тёк киселём по проводам, и так и не сказал ничего наверняка, только намекал на что-то тревожное. Макаров был антиподом Петерсена – включая те самые выигрыши и проигрыши. Иногда они напоминали Наталье Александровне два сообщающихся сосуда в песочных часах. Но Макаров тоже говорил о маркере, и чувствовалось, что тайна катается на его языке как капля уксуса.
– Беда с этими бильярдистами, лучше б я поехала тогда на чемпионат по бриджу – вздыхает Наталья Александровна .

Ночью ей снова приснился кошмар. Перед ней, среди пустыни под фиолетовым небом, шла толпа людей и у каждого вместо головы был бильярдный шар. И хорошо ещё, что ей не приснился главный кошмар её детства. Тогда родители взяли её в Парк Культуры, и уже была съедена вся сахарная вата, уже щёки были покрыты липкими потёками лимонада, как случилась катастрофа: сломался аттракцион – сорвалось со своего насеста гигантское колесо обозрения. Давя всех и набирая ход, промчалось оно по аллее как роковое яйцо, и рухнуло в реку.
В то мрачное время власть скрывала массовую гибель своих граждан и о бешеном колесе написали только в новое время. Однако Наталья Александровна с детства разлюбила круги и овалы и в своих школьных тетрадях рисовала только угловатые фигуры.
Но этот кошмар приходил теперь редко – и веские объяснения своему освобождению Наталья Александровна нашла сразу в нескольких женских журналах.
Всё вытеснилось, всё стало хорошо – но неосознанный страх перед шарами ещё не окончательно покинул её.

Нервозность в бильярдном клубе была ощутима, как запах гари на свежем пожарище. Никто, однако, не торопился открыть рот. Более того, члены клуба ходили по коридорам многозначительно улыбаясь (Уж мне-то Дмитрий Петрович, всё известно – как и почему, но знаешь ли ты об этом?) и пытались сделать вид, что все по-прежнему. Кии сновали над столами, грохотали шары, сыплясь в лузы. И всё так же лился по бокалам французский коньяк.
Всё замерло в ожидании перемен – кошка по прозвищу Мышка, не мигая, смотрит на уборщицу, что в нарушение правил заглянула в холодильник, Наталья Александровна застряла в дороге, и её немецкая машина, похожая на обмылок, стоит между трейлером и автобусом. Маркёр лежит в морге, и в горле у него застрял белый костяной шар. Хозяин клуба, гроссмейстер бильярдной игры Шаров, сложив пальцы, смотрит, как прокурорский работник возится с казённым магнитофоном для допросов.
Всё остановилось, находится в затишье перед бурей, застряло на своих путях.
И у кантора Макарова слова застряли в горле, потому что кантор Макаров сидит в бильярдном клубе, но нет у него на лице многозначительности, а только одна тревога. Потому что, он прикоснулся к тайне, но не знает, кому её поведать. Потому что в этот час два незадачливых парных поклонника – Макаров и Петерсен – встретились в баре бильярдного клуба: всё же они дружили. Ухаживание за одной женщиной странно сближает мужчин, особенно если для обоих оно неудачно.

Петерсен пересказывал новый роман. Роман этот был модным чтением последнего месяца. Популярный писатель, тем не менее, не появляющийся на публике, а фотографирующийся исключительно в глухом мотоциклетном шлеме, выпустил новую книгу. Там рассказывалась подлинная история Сталина, вместо которого похоронили другого человека.
Сам Сталин надел армяк, взял в руки посох – и Берия выпустил его в мир через маленькую железную дверь в стене. Сталин прошёл под рекой из Кремля на Болотную площадь, когда-то носившую имя знаменитого разбойника Стеньки Разина и отправился по Руси искать правду.
– Я где-то это читал, – перебил его Макаров, но Петерсен не слушал
– Сталин в своём странствии пишет книгу «Пароксизм и вопросы мирознания», которая расходится в тысяче списков. Объявляются последователи – бывший финиспектор Лев Матвеев бросает под ноги пачку налоговых деклараций и начинает проповедовать.
А Сталин, ничего этого не зная, идёт пешком к эвенку Турухану, видя по пути заброшенные стройки и неоконченную магистраль Салехард-Игарка. Турухан – это друг Сталина по ссылке и каторге, разумеется, в царское время. Потом в честь эвенка Турухана, который подарил ссыльному Сталину заячий тулупчик, чтобы тот не замёрз, впоследствии был назван целый край.
Но Сталин не доходит до конечной цели своего пути совсем чуть-чуть, всего несколько тысяч километров и воспаление легких унесет его в могилу на неприметном полустанке...

Макарову, впрочем, было не до современной русской литературы. Вчера вечером Макаров подобрал портфель Сумасшедшего Маркёра. Вещи Маркёра собирали в специальный пластиковый мешок прокурорские работники. Там был сувенирный кий, кусок зелёного сукна оправленного в деревянную рамку и полдюжины кубков с загадочными письменами. Среди вещей Сумасшедшего Маркёра был его портфель. Портфель оказался старый, со сломанным замком – и вещи из портфеля водопадом полились на пол перед прокурорскими.
Отчего-то среди них оказался старинный будильник «Дружба» с гордо поднявшим хобот русско-индийским слоном. Будильник, выпрыгнув из портфеля, зазвенел и бильярдным шаром упрыгал под стол.
Но был пойман и будильник, и раскатившиеся карандаши, и прокуренная трубка. Их собрали и, пронумерованные и описанные, предметы мёртвой чужой жизни исчезли в недрах казённого мешка.
Уже собравшись уходить домой, Макаров уронил зажигалку – дорогую, памятную; потерять её было бы жалко. Опустившись на четвереньки, он заметил книгу маркера, что упала дальше, и, видно, кто-то носком ботинка загнал её под диван.
Название книги поразило его. «Книга Могил Введенского кладбища» – вот во что складывались закорючки на муаровой обложке. Макаров, повинуясь непонятному желанию, вернее, удивительному для него озорству, сунул книгу под мышку и унёс домой.
Теперь, с изменившимся лицом, с которым обычно бегут к пруду, Макаров рассказывает о содержании книги своему знакомцу.
Постепенно раздражаясь несерьёзностью слушателя, Макаров угрюмо смотрит на Петерсена.
– Напрасно я эту книгу взял, совсем напрасно. Почитал её в туалете и понял – зря.
– Что – зря?
– Зря, что в туалете.
– Да ты ж, кантор, любишь в сортире читать.
– Эта такая вещь, которую нельзя не только что в туалете читать, а просто трогать страшно. Это ведь не о могилах книга, а о наших желаниях и желаниях тысяч людей. Да не только о желаниях, а о том, как их исполнить, – Макаров еле сдерживал страх.
Петерсен только захохотал, опираясь о кий. Но Макаров не обратил на это ровно никакого внимания.
– Дело в том, что наши желания суетны и бестолковы. А исполняются только выстраданные желания, мне ещё в одном фильме это запомнилось. Вася, ты возьми эту книгу, почитай, и поймешь, как суетны наши желания. А ещё ты поймешь, как легко исполнить желание другого, и как трудно исполнить желание своё. Вот посмотри на нас с тобой…
Петерсен смотрен на приятеля, улыбаясь. Макаров в его глазах, был в целом славным малым – но со странностями. Поэтому, когда Макаров протянул ему растрёпанную книгу Маркёра, Петерсен только ухмыльнулся. Он саркастически заметил:
– Как-то пафоса много, ты слишком торжественно об этом говоришь, будто Чингачкук Большой Змей, решивший объявить войну дилерам… То есть, деливерам. Ну, этим, как его… Делаварам.
– А иначе говорить о ней невозможно – только возвышенно. Я бы и шляпу даже снял – на твоём-то месте.
Петерсен поправил на себе бейсболку. Он не снимал её нигде, разве что в сауне.
– Чё и руки помыть?
– Руки всегда полезно мыть, Петерсен. Ты глупый какой.
– Ноги помой, – Петерсен вытащил зубочистку и демонстративно стал ковыряться во рту.
– Неостроумно, – печально сказал Макаров, глядя, как другие члены клуба гоняют шары.
Они переговаривались тихо, но кантор Макаров был готов поклясться, что все разговоры были посвящены смерти Старого Маркёра. Никто не понимал Макарова, оставалась только Наталья Александровна – сосредоточение его иллюзий, которые он просто боялся анализировать.
Когда через минуту он снова обратился к Петерсену, то никакого Петерсена рядом не оказалось. Макаров покрутил головой – Петерсена не было. Не было Петерсена у столов, не было Петерсена в баре, и тогда кантор Макаров решил, что Петерсен вышел в туалет. Там, впрочем, Макарова тоже встретила пустота. Только гулко капала вода в раковину, да время от времени хрюкал писсуар.
Внезапно он услышал голос Петерсена:
– Что случилось? Макаров! Паша! Где я?..
Макаров по очереди заглядывал в кабинки – во всех он видел лишь стерильную ароматизированную зимней свежестью чистоту. Вдруг Петерсен заговорил откуда-то с потолка
– Паша! Где ты?!
– А ты где? Я тебя тоже не вижу!.. Что это за шары?
– А слышишь? – не понимал ничего Макаров.
– Слышу! Слышу! Но что за глупость такая, что это за шары?
– Руками помаши! Помаши руками! Ты вообще можешь двигаться?
– Макаров! Ты видишь эти шары?
– Какие, к чёрту, шары?
Но с потолка раздалось только угасающее:
– Пустите! Пустите меня! Макаров!..
Макаров бессильно сел на унитаз и погрузился в размышления.

Снова душная ночь отменила дневную жару. Наталье Александровне, впрочем, московская жара была не указ – только тонко пел кондиционер за окном спальни. Но Наталья Александровна разметалась на кровати, стонала и видит протяжный странный сон. Двадцать два глобуса на школьном подоконнике снились ей, и снился Петерсен в роли школьного учителя-педофила. Петерсен, сжав её плечо тыкал указкой в чёрную доску, на которой написано «Вася + Наталья Александровна », и нет больше не было на ней ничего. И вокруг тоже ничего не было. Есть ли мальчик, есть ли девочка, был ли учитель… Может, никакого Петерсена и вовсе никогда не было.
Но Петерсен всё же вызвал её к доске. Надо было отвечать, и Наталья Александровна начала:
– Всё дело в идеальности шара, отмеченной ещё Платоном.
Тут она замялась.
– Знаете историю с Фаустом? – помог ей учитель Петерсен, сделав странное движение кием-указкой. Наталья Александровна кивнула ему – даже чересчур резко.
– На известной гравюре Сихема Фауст изображен рядом с шаром, – ответила она. Чужие слова шуршали в её горле, будто внутри радиоточки военных времён. – Всё дело в том, что у великого учёного была книга, похожая на круг, специально сделанная для заклинания дьявола. Но его слуга безумный пьяница Касперле, принял эту книгу за портновскую мерку и залез в неё и превратился в шар.
– Не всё, это не всё, – закричал вдруг Петерсен, бросаясь к ней. – Фауст научился вытаскивать его оттуда, произнося по очереди слова: parlico (исчезают), parloco (появляются), parlico (исчезают), parloco (появляются), и ещё одно слово, означающее «все исчезают»…
Наталья Александровна не помнила это слово, но вдруг обнаружила сидящего в классе Макарова. Он что-то шептал, подсказывая. Да, это то самое слово шелестит над партами…
На этом месте она проснулась. Заливался звонок. Рядом на подушке лежал пластиковый мячик, искусанный и испачканный слюнями.
«Мышка, сволочь», лениво пробежало в голове Натальи Александровны, и она, шлёпая ногами, пошла к домофону.

На пороге возник сам Макаров.
– Спятил? – ласково спросила его Наталья Александровна. – Три ночи. Тебе повезло с нашей охраной.
– На, – Макаров сунул ей в руки сверток. – Я не дождался вчера тебя в клубе – Петерсен пропал. Спрячь куда-нибудь. И берегись Шарова.
– Мака… – начала Наталья Александровна возмущенно, но тот уже разворачивался в дверях.
– Дурак, – подытожила Наталья Александровна и, пошатываясь, пошла со свёртком на кухню. Кошка снова тёрлась о её, всё повторялось – как пару дней назад – она успела подумать это, пока свёрток освобождался от обёрточной бумаги. Внутри оказался пакет с старой книгой.
Она даже не стала её листать – книга дурно пахла, от переплёта несло сыростью и тленом. И она снова вернулась в кровать.
В то утро в доме не оказалась еды – Наталья Александровна, открыв дверцу холодильника, заглянула в ледяную пустыню с той тоской, с какой умирающий Скотт глядел в снежные пространства Антарктиды. Там, подёрнутая инеем, лежала погибшая экспедиция из зелёной фасоли и брокколи.
Она вздохнула, и, забыв книгу на холодильнике, отправилась завтракать в кафе.

Круассан был горяч, кофе крепок, а за стеклом торопился сумасшедший город – одних детей тащили в зоопарк, других вытаскивали оттуда, сигналила задетая каким-то прохожим машина – но звуки почти не проникали за чисто вымытое стекло кафе «Элефант». Слон действительно присутствует – в виде чугунной туши у входа, опёршийся на цирковой мяч одной ногой и гордо поднявший хобот.
Наталья Александровна, увлёкшись изучением коловращения жизни, вдруг обнаружила, что и её саму кто-то изучает.
Гладко выбритый мужчина в дорогом костюме улыбнулся ей из-за соседнего столика. Это был странный посетитель – перед ним стоял только стакан с водой, а сам он сидел, несмотря на жару, в застёгнутом на все пуговицы глухом чёрном костюме.
Вдруг он поклонился и откуда-то (Наталья Александровна была готова поклясться, что из-за затылка, то есть, из-за шиворота) извлёк огромную розу, похожую на подсолнух. Это уже начинало нравиться – её защитное поле прорвалось, и пропустило незнакомца внутрь – и за столик. Стакан перекочевал вслед за хозяином.
Наталья Александровна знала таких людей – их манеры шлифовались большими деньгами. Но это был не тревожный Макаров, не Петерсен с его шальными выигрышами. Здесь чувствовалась власть, которую дают только очень большие деньги и полное равнодушие к публичности.
Наталья Александровна сразу подумала, не переспать ли с ним, но эта мысль быстро улетучилась. Тем более, что незнакомец затеял очень странный разговор.
Она на секунду отвлеклась на звон посуды за стойкой, а разговор уже утёк далеко – и её собеседник рассказывал об антиквариате:
– …Мы с вами говорили о Книге Могил Введенского кладбища, составленной, по слухам ещё чернокнижником Брюсом. Якоб Вилимович предвидел будущее и написал историю кладбища, которого не было при его жизни. Отчего-то он знал, что через много лет будет там перезахоронен, и оттого привёл подробный список всех, кто будет лежать рядом и поодаль. Он описал их – с точными датами смерти, краткой историей жизни и главными свершениями. Но оказалось, что среди списков и чертежей кладбищенских участков Брюс зашифровал уйму тайных знаний, и, по-разному раскрывая страницы, теперь можно прочитать таинственные ритуальные формулы и заклинания. Книгу несколько раз пытались уничтожить разные люди из разных соображений, и понемногу она научилась защищать сама себя.
– Да что вы? – вежливо отозвалась Наталья Александровна. Мужчина, который сначала казался интересным, всё больше начал пугать.
– Есть такое слово на священном еврейском языке – megillah, и означает оно «свиток», – продолжал незнакомец, не интересуясь производимым впечатлением. Наталья Александровна про себя стала называть его Антикваром. Чёрт, он же представился ей, но она никак не могла вспомнить имени и отчества, что назвал этот сумасшедший – что-то в этом сочетании было политическое… Но нет, она всё же не помнит. Тогда она принялась ждать визитной карточки, которую обычно дают в конце разговора, а пока делала вид, что слушает.
– Итак, всякий, кто непочтительно отзывается об этой книге, или хочет вырвать из неё страницу, сам сворачивается в свиток. Или в шар.
Наталья Александровна знала этот тип городских сумасшедших – внешне умных, даже утончённых, но тех, что, начав свои речи, сразу выказывали своё безумие. Он пригодится ей для светского анекдота… Или, всё же, это он так ухаживает?
– Так вот, я хотел бы сделать вам одно предложение, – наконец завершил период её собеседник.
– Вот оно, началось, – понимает Наталья Александровна. Наскок и натиск, итальянская манера – и она вспоминает странные, кажется, итальянские слова из своего сна, повторяет их про себя, будто катая горошины на языке.
Что-то вдруг произошло вокруг неё, все предметы разом показались ей размытыми и призрачными до такой степени, что сквозь них можно просунуть руку. Кстати, рука, чья-то рука тут же появляется, и Наталья Александровна ощущает на ладони кусочек картона. Оглянувшись, она не видит никого – ни своего собеседника, ни официанта – и, оставив несколько банкнот на столе, поднялась. Выйдя из дверей, она приблизила бумажный прямоугольник к глазам – но нет! Это была не визитная карточка, а флаер, обещание жалкой и бессмысленной для неё скидки.
И вот она шла по улице обратно, тщетно пытаясь вспомнить, как зовут незнакомца. Какой-то человек, которого людской поток проносил мимо неё, вдруг поздоровался – но поздно, поздно – она уже была далеко. Только подойдя к дому, она поняла, что это зоолог из зоопарка. Она приходила к нему за консультацией, когда решила завести себе пушистого лемура-лори.
Но времени на медитацию уже не было, и она уехала заведовать людским жильём, продавать счастье и покупать квадратные метры.

Вечером Макаров снова позвонил и каялся, что подверг её опасности – что слаб, что дурак, что не подумал. Слова были звонки и чужды, как кошачий корм, сыплющийся в миску. Макаров утверждал, что книгу нельзя выбросить, а избавиться от неё можно только одним способом – отдать последнему хозяину. Это означало – родственникам Старого Маркёра.
Не отнимая трубку от уха, Наталья Александровна взяла пакет с книгой, отпихнула от двери кошку по прозвищу Мышка и вышла к лифту. Макаров был нуден, дотошен, ног своими безумными историями всё же растревожил Наталье Александровне душу. Наверное, нужно пройтись, и заодно избавиться от глупой книги – и, пользуясь жужжащим в ухе Макаровым как GPS, она начала путешествие.
Идти Наталье Александровне совсем недалеко – от её стильного квартала нужно было сделать всего несколько шагов, и вот уже перед ней кривозубая улица, ведущая к вокзалу. Разглядывая эти доходные дома столетней давности, Наталья Александровна вдруг поняла, что это место она каждый день видит из окна. И каждый день её взгляд равнодушно скользил по крыше дома старого Маркёра.
Тут телефон предупредительно пискнул и разрядился.
Дверь хлопнула, и она шагнула в сырую тьму подъезда и принялась подниматься по дурно мытой лестнице. Наконец, миновав коммунальную щель для газет, залитую многими слоями масляной краски, список жильцов, который никто не прочтёт до середины, и вырванный с мясом электрический звонок, она вошла в странную квартиру. Там пахло прокисшей едой и каким-то ещё другим, но таким же кислотно-нестерпимым запахом чужого небогатого быта, который она ненавидела с самого детства. Прямо в упор на неё глядела неопрятная женщина в старом халате.
Она ничего не знала о Старом Маркёре. Вдруг в коридоре стукнула дверь, и по коридору, ничуть не обращая внимания на нежданную гостью, прошла голая женщина в одних резиновых тапочках. По её спине спускалась татуировка – такая обширная, что женщина казалась одетой. Два татуированных человека при ходьбе взмахивали киями и каждый лупил по своему полушарию. На мгновенье Наталье Александровне показалось, что это Макаров и Петерсен, но нет, конечно, с такого расстояния лиц на татуировке было невозможно разглядеть.
В этот момент она поняла, что не нужна здесь и никому не интересна – хотя, подумала Наталья Александровна, улыбнувшись про себя, «Книга Могил Введенского кладбища» очень подходит к этому месту. Коммунальное кладбище бывших людей, несостоявшихся судеб, что она каждый день видит из окна, и забудет как только за ней закроется дверь.
Могилы честолюбия, надежд – и все в одной квартире. На встречу ей попался мужчина в майке и был тоже спрошен про старика-маркёра. Снова неудача – на минуту ей показалось, что мимо по коридору прошёл зоолог из зоопарка, и она пошла за ним. Сама того не заметив, Наталья Александровна прошла квартиру насквозь, никакого зоолога впрочем, не встретив. Теперь она очутилась на кухне с рядами газовых плит, и увидела старого казаха в островерхой шапке. Казах, молча кланяясь, отрыл дверь чёрного хода и сделал приглашающее движение. Она решила дать ему червонец, но вместо мятого червонца на грязную ладонь по ошибке опустилась карточка кафе «Элефант». Нечистый казах в благодарность за ненужную ему скидку, забормотал у неё над ухом:
– Тыржйман газеті аыпараттар былімініы басты Йалчын Малгил мен халыыаралы былім басшысы Баыадыр Селим Дилек мырзалар азаы-тырік журналистері ...
Она не поняла ничего, кроме того, что казах всовывает ей в руки полиэтиленовый мешок. Наталья Александровна уже ничему не удивляющаяся, решила, что в своей непосредственности восточный человек вручил ей мешок с мусором. Она опомнилась только на улице, перед мусорными баками.
– Что это там? Вдруг наркота и меня прямо сейчас повяжут, – подумала она, но бросить мешок сейчас, на виду у неизвестных соглядатаев, было совсем глупо. Она отошла в тень и раскрыла полиэтиленовый зев – в первое мгновение ей показалось, что мешок полон яиц. Но нет – это были бильярдные шары!

Второй раз Наталья Александровна решает исследовать мешок уже дома. Но в этот раз её уже показалось, что в мешке что-то шевелится, и от испуга Наталья Александровна разжала пальцы. Из упавшего на ковёр мешка выкатились шары. Наталья Александровна прыгнула в коридор и захлопнула за собой дверь.
«Чёрт с ними!» – говорит она себе. «Меня не касается, что там лежит. В самом деле! Чёрт с ними!» Но рассудительный голос внутри её головы насмешливо спрашивает: «Что, так и будут лежать там, у кресла? Хочешь отдать им свою комнату? А потом – всю квартиру?».
Наталье Александровне захотелось крикнуть «Не хочу!». Но язык как-то подвернулся и вышло: «Ю-ю-юю», будто тихо сдулся воздушный шарик.
Но в этот поздний час, как обычно неожиданно, позвонил Макаров. Наталье Александровне казалось, что телефонную трубку заполняет одно её прерывистое дыхание, и Макаров решит, что она не одна. Но в этот раз он не сказал ничего, а лишь тонко закричал в трубку:
– Наташа, береги-и-и...
«Так плачет перед смертью заяц», – думает Наталья Александровна. «Берегись шаров, Наталья Александровна», – явно хотел предупредить её Макаров, но поздно – шары уже в её доме. Но событий на сегодня всё равно слишком много. Машинально запершись в спальне, и едва добравшись до кровати, валится Наталья Александровна в чёрный колодец сна.

Она проснулась от звонка. Что-то остановило Наталью Ивановну, когда она уже собралась послать бестолкового кантора к чертям. Звонили из прокуратуры – в Парке культуры и Отдыха, в заплёванном и грязном павильоне обнаружили тело Макарова. Водитель, отправленный начальством, уже приближался к её дому, чтобы везти её на опознание. В этом городе многие знали, что Наталья Александровна знакома с Макаровым, да и после книг шаров и казаха в островерхой шапке задавать лишние вопросы как-то не хотелось.
Водитель старался её подготовить – то тщетно. Да и обстоятельства смерти кантора Макарова были ужасающи. Он был проткнут бильярдным кием – и об этом уже поведали в телевизоре и рассказали и две бульварные газеты. Газетные болтуны подозревали месть фашистских бригад или нападение бритоголового маньяка-антисемита.
Наталья Александровна быстро собралась и вот уже сидела в машине рядом с потным прокурорским человеком – пока машина приближается к парку, Наталья Александровна всё отчётливее ощущала, как глухая тоска наполняет её. Она жалела об упущенном времени и упущенном случае – ведь теперь никого не осталось рядом с ней. Кроме, разумеется, кошки по прозвищу Мышка.
Войдя в бильярдный павильон, она сразу же увидела лежащее тело, окруженное чужими людьми, и попыталась броситься к нему, но тут же повисла на руках крепких молодцов с одинаковыми лицами.
Наталья Александровна, прикурив две сигареты от фильтра, вышла из павильона и принялась смотреть на реку. Наталья Александровна снова вспоминала детское путешествие в Парк Культуры и то, как катится, вечно катится по её жизни колесо обозрения…
Но какой-то молодой человек, тронул её за плечо.
Он начал медленно и мягко расспрашивать Наталью Ивановну, давно ли она была знакома с Макаровым, не было ли у него врагов, кто были его друзья – весь обычный круг вопросов, который она знала из кино. Но этот человек располагал к себе, и Наталья Александровна, произнося стёртые фразы, на самом деле подумала о том, шершавые у него руки или нет.
– А вы кто? – невпопад спросила она. – Милиционер?
– Нет, я прокурор, – ответил тот спокойно.
– Прокурор? Почему прокурор? – Наталья Александровна сперва решила, что он шутит.
– Это мы по закону должны вести расследование. Работа сложная, но нужная людям. С большими возможностями, хотя у нас и дефицит кадров. Я могу замолвить о вас словечко – если что.
Что-то впархивает Наталье Александровне в руку – визитная карточка на этот раз оказывается настоящей, здесь люди серьёзные, не в кафе. Рука, кстати, оказалась сухой и горячей.


А вот чем дело кончилось.
Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.

Извините, если кого обидел.

История про побег

.




год без электричества




Судья наклонился к бумагам, раздвинул их в руках веером, как карты.
Ожидание было вязким, болотистым, серым - Назонов почувствовал этот цвет и эту вязкость. Ужаса не было - он знал, что этим кончится, и главное, чтобы кончилось скорее.
Сейчас всё и кончится.
Судья встал и забормотал, перечисляя Назоновские проступки перед Городом.
- Именем Города и во исполнение Закона об электричестве…
Назонов наблюдал за ртом судьи, будто за самостоятельным существом, живущим без человека, чеширским способом шевелящимся в пространстве.
- Год без электричества...
Судья допустил в приговоре разговорную формулировку, но никто не обратил на это внимания.
Всё оказалось гораздо хуже, чем ожидал Назонов. Ему обещали два месяца максимум. А год - это хуже всего, это высшая мера.
Те, кто получал полгода, часто вешались. Особенно, если они получали срок осенью - полученные весной полгода можно было перетерпеть, прожить изгоем в углах и дырах огромного Города, но зимой это было почти невозможно. Осужденного гнали вон сами горожане - оттого что всюду, где он ни появлялся, гасло электричество. Осуждённый не мог пользоваться общественным электричеством - ни бесплатным, ни купленным, ни транспортом, ни теплом, ни связью. И покинуть место жительства было тоже невозможно - страна разделена на зоны согласно тому же Закону в той его части, что говорила о регистрации энергопотребителей.
На следующий день после приговора осуждённый превращался в городскую крысу, только живучесть его была куда меньше. Крысы могли спрятаться от холода под землёй, в коллекторах и тоннелях, а человека гнали оттуда миллионы крохотных датчиков, его обкладывали как глупого пушного зверя.
"С полуночи я практически перестану существовать, подумал Назонов тоскливо, отчего же меня сдали, отчего? Всем было заплачено, всё было оговорено...".
Адвокат пошёл мимо него, но вдруг остановился и развёл руками.
- Прости. На тебя повесили ещё и авторское право.
Авторское право - это было совсем плохо, лучше было зарезать ребёнка.

Лет тридцать назад человечество радовали и пугали МБИС - микробиологическим интеллектуальными системами. Слово это с тех пор и осталось пустым и невнятным, с сотней толкований. Столько надежд и сколько ресурсов было связано с ними, а вышло всё как всегда - точь-в-точь как любое открытие, их сперва использовали для порнографии, а потом для войны. Или сначала для войны, а потом для порнографии.
Назонов отвечал именно за порнографию, то есть не порнографию, конечно, а за увеличение полового члена. Умная виагра, биологические боты, работающие на молекулярном уровне, качающие кровь в пещеристые тела - они могли поднять нефритовый стержень даже у покойника. Легальная операция, правда, в десять раз дороже, а Назонов тут как тут, словно крыса, паразитирующая на неповоротливом Городском хозяйстве.
Но теперь оказалось, что машинный код маленьких насосов был защищён авторским правом. Обычно на это закрывали глаза, но теперь всё изменилось. Что-то провернулось в сложном государственном механизме, и недавно механизм вспомнил о патентах на машинные коды.
И теперь Город давил крысу - без жалости и снисхождения. В качестве примера остальным.
Назонов и не просил снисхождения - знал, на что шёл, назвался - полезай, тут и прыгай, поздно пить, когда всё отвалилось.
Адвокат ещё оправдывался, но Назонов слушал его, не разбирая слов. Для адвоката он уже потерял человеческие свойства, и на самом деле адвокат оправдывался перед самим собой. "Наше общество, думал тоскливо Назонов, наше общество фактически лишено преступности, у нас не то, что смертной казни нет, у нас нет тюрем. Какая тут смертная кань, люди с меньшими сроками без электричества просто вешались".
Единственное общественное электричество, что останется ему завтра - Personalausweis, аусвайс, попросту универсальный РА, таблетка которого намертво укреплён на запястье каждого гражданина. Именно РА будет давать сигнал жучкам-паучкам, живущих повсюду в своих норках, обесточить его жизнь.
"Интересно, если я завтра брошусь под автомобиль, - подумал Назонов, - то нарушу ли закон? Как-никак, я использую электроэнергию, принадлежащую обществу".
Формально он не мог даже пользоваться уличным освещением. Но на это смотрели сквозь пальцы, тогда бы гаснущие фонари отмечали путь прокажённых по городу.
В детстве он видел одного такого - он бросился в кафе, где маленький Назонов сидел с отцом. Он успел сделать два шага, и его засекли жучки-паучки, сработала система безопасности… Это был порыв отчаяния, так раньше бросались заключённые на колючую проволоку. Проволоку под током, разумеется.
Назонов не хотел жить как крыса и прятаться по помойкам. Он не хотел однажды заснуть, примёрзнув к застывшей серой грязи какого-нибудь пустыря - ему был близок конец человека, бросившегося на охранника в кафе.
Некоторые из осуждённых пробовали бежать из Города в поисках тепла и еды, но это было бессмысленно. Сначала их останавливали дружинники на границах города, ориентируясь на писк Personalausweis. Те же, то пытался спрятаться в поездах или грузовых автомобилях, как и те, кто сорвал таблетку аусвайса, уничтожались за нарушение Закона об электричестве - прямо при задержании.
Ходили легенды о людях, прорвавшихся-таки на юг, к морю и солнцу, но Назонов в это не верил. На юг нельзя. Даже если патрули не поймают на подступах к мусульманской границе, то никто не пустит беглеца сквозь неё.
Про мусульман, людей с этим странным названием, из которого давно выветрился смысл, рассказывали странное и страшное. Это, конечно, не люди с пёсьими головами, но никакого дружелюбия от них ждать не приходилось. Про них никто не знал ничего определённо, но все сходились в том, что они едят только человеческий белок.
Он очнулся от того, что дружинник, стоявший всё это время сзади, тряхнул Назонова за плечо. Все разошлись, и оказалось, что осуждённый сидит в зале один.

Он ехал домой на такси, потому что теперь экономить было нечего. Дверной замок привычно запищал, щёлкнул, открылся - но в последний раз. Дома было гулко и пусто - кровать осталась смятой, как и в тот момент, когда его брали утром.
Он собрал концентраты в мешочек, но в этот момент пропел свои пять нот сигнал у двери. На пороге стоял сосед с большим пакетом.
- Сколько? - спросил сосед коротко.
- Год.
Они замолчали, застыв в дверях на секунду. Рассчитывать на эмоции не приходилось - сосед умирал. Он умирал давно, и смерть его проступала через кожу пигментными пятнами - коричневым по жёлтому.
Назонов так же молча пропустил соседа внутрь и повёл в столовую.
- Выпьем? - сосед достал сферическую канистру. - Я принёс.
Это было какое-то дорогое пиво "Обаянь", действительно очень дорогое и очень противное на вкус.
Назонов поставил котелок в электропечь и обрадовался тому, что последний раз он обедает дома не один.
- Я пришёл тебя отговорить, - сказал сосед вдруг, и от неожиданности Назонов замер. - Я пришёл тебя отговорить, я знаю немного людей, перед смертью начинаешь их по-другому чувствовать. Острее, что ли. Я догадываюсь, что ты хочешь сделать. Ты хочешь бежать. Так вот, не надо.
Туда дороги нет.
Назонов с плохо скрываемым ужасом смотрел на своего соседа, а тот продолжал:
- Не надо на юг. Нет там спасения - я служил двадцать лет назад там на границе. Недавно встретил тех, кто там остался дальше тянуть лямку. Так вот, там ничего не изменилось - всё те же километры заградительной полосы, высокое напряжение на сетке. Умные мины, что реагируют на твою ёмкость, как сушка для рук. Нарушитель не успевает к ним подойти, а они за сто метров выстреливают в тебя управляемой реактивной дробью. Представляешь, что остаётся от человека, в которого попадает реактивная дробь?
Назонов представлял это слабо, но на всякий случай кивнул.
- Я там видел одну пару, муж и жена, наверное. Они, видимо, договорились и первым пошёл к границе муж, а потом жена толкала его перед собой. Ну, дробь обогнула препятствие и залетела сзади… Не надо, не ходи. Я знаю места в Центральном парке, где теплотрассы проходят рядом с канализационными стоками - там можно отрыть нору. Вот тебе схема (На столе появилась большая пластиковая карта Города). Не думал, что тебе дадут год, это, конечно, неожиданно. Но, вырыв нору, можно прожить три-четыре месяца. А это уже много, я не проживу, например, столько.
- А что, уже? - спросил Назонов.
- Я думаю, дня три-четыре. Ну, неделя. Мне предложили "Радостный сон", а это значит, уже скоро. Ты знаешь, я думал, что было бы, если я не жалел денег на себя - ну, пошёл бы к тебе, я ведь знал обо всём.
Именно поэтому я тебя так ненавидел, ты - молодой, здоровый, девки утром с тобой выходят. Каждый раз разные. А я сэкономил, да.
Сосед отпил кислого пива, и взмахнул рукой:
- Нет, всё равно бы не хватило - разве б ты помог?
Наконец, Назонов понял, зачем пришёл сосед. Он замаливал свой грех - именно сосед донёс дружинникам на Назонова. Съедаемый своей смертью по частям, он фотографировал Назоновских посетителей, он вёл, наверное, опись жизни Назонова. Болезнь жрала тело соседа, каждый день, каждый час откусывала от его жизни маленький, но верный кусок.
И вот теперь они сидят вместе за столом и пьют дрянное пиво, а в печи уже поспело варево, плотное и пахучее, не то суп, не то каша.
Сидят два мертвеца в круге электрического света, и кто из них умрёт первым - неизвестно.
Назонов достал из печи котелок, а из шкафа тарелки с приборами. Они ели медленно, и сосед вдруг сказал:
- А правда, что у нас внутри электричества нет? То есть, не везде оно есть.
- Ну почему нет? Есть - только не везде. Немного его есть, а так больше химия одна.
- Значит, всё-таки есть… Один человек, кстати, понял, что будут судить и запасся динамо-машиной. Крутил педали, да всё бестолку. Так и умер, верхом на этом своём велосипеде - уехал в никуда. Сердце остановилось - он загнал сам себя. Твой дурацкий юг вроде этого динамопеда, не надо тебе туда. Стой, где стоишь.
- Наверное. Наверное, да. - Назонов норовил согласиться, потому что разговор уже мешал. Те несколько минут, когда в комнате сидели два мертвеца, прошло. Нетерпение поднялось внутри Назонова, расшевелило и оживило его. Мертвец в комнате теперь был только один, и вот он задерживал живого. Дохлая лягушка в кувшине мешала живой молотить лапками и сбивать масло.
- Хочешь, я тебе зажигалку подарю? - спросил сосед.
- Конечно, пригодится. Мне теперь всё пригодится.
Закрыв за соседом дверь, Назонов аккуратно поставил зажигалку в шкафчик - после полуночи она уже не зажжётся в его руках. Таймер точно в срок отключит пьезомеханизм и будут ждать другого владельца - спокойно и бездушно.
В одном сосед был прав. Назонов не станет умирать под забором. Но никакого южного пути не будет, он двинется на север. Это тоже не даёт особой надежды, но лучше сделать два свободных шага, чем один.

Назонов огляделся и вытащил из шкафа рюкзак. Несколько простых вещей - что может быть нужнее в его положении? Нож, комбинезон и запас концентратов. Комбинезон он покупал специально простой, без внешней синхронизации. То есть боты, поддерживавшие в нём температуру, не сверялись самостоятельно с датчиками погоды и состояния, и через какое-то время они начнут шалить, дурить. Они перестанут латать дыры, и слушаться хозяина. Комбинезон умрёт - может быть, в самый неподходящий момент. Зато этим - не нужно внешнее электричество, а только тепло Назоновского тела. Говорят, раньше люди собирали себе в тюрьму специальный чемодан, в котором была одежда и еда. Теперь тюрем нет, но чемодан у него есть.
Он готовился к месяцу, в худшем случае - двум, чтобы потом вернуться. Теперь это будет навсегда. Это будет навсегда, потому что он готовился нарушить закон окончательно и бесповоротно.
Поэтому, наконец, он достал из шкафа Крысоловку.

Предстояло самое трудное - надо было ловить крысу. Крыса куда хитрее и умнее дружинников, она бьётся за свою жизнь каждый день и каждый день перед ней реальный враг. Но Назонов был готов к этому - ещё года два назад он изобрёл "гуманную крысоловку". Патент продать никому не удалось - городским структурам он был не нужен, для гражданина - дорог, а, по сути - бессмыслен. Ну, поймал ты гуманно крысу, а что с ней потом делать? Остаётся негуманно утопить.
Теперь Крысоловка дождалась своего часа.
В падающих на Город сумерках Назонов установил крысоловку вблизи торговых рядов - там, где торчали из земли какие-то вентиляционные патрубки. Он вдавил стержень внутрь коробки, и жало раздавило где-то там внутри ампулу с приманкой.
"Пока я ничего не нарушил, пока - подумал он. - Да и Personalausweis не позволил бы мне ничего сделать. Механика и химия спасает меня. Но это пока".
Крысоловка заработала. Назонов не чувствовал запаха, да и не для него он предназначался. Он спокойно ждал на медленно отдающей тепло осеннего солнца земле.
Несколько крыс уже билось за возможность пролезть внутрь. Наконец, расшвыряв остальных, туда проникла самая сильная. И тут же остановилась в недоумении - голова крысы оказалась зажата. Назонов, вдохнув глубоко, вынул нож и, заливая кровью руку, срезал РА со своего запястья. Потом, смазав тушку крысы клеем, прилепил аусвайс ей на спину. Почуя запах крови, крыса забилась в тисках сильнее.
"Вот и всё. Теперь меня нет, - подытожил он. - Вернее, теперь я вне закона".
Если раньше он был осуждённым членом общества, то теперь он стал бешеной собакой, кандидатом на уничтожение.
Но, так или иначе, крыса теперь будет жить в Городе - за него. Пока не подохнет сама или пока товарищи не перегрызут ей горло. Тогда она остынет, и Personalausweis выдаст сигнал санитарам-уборщикам, что начнут искать тело Назонова. Но это случится не скоро, ох, не скоро.
Запоминая эту секунду, Назонов помедлил и нажал на рычаг крысоловки. Крыса, прыгнув, исчезла в темноте.

Самое сложное было найти просвет в ограде. К этому Назонов как раз не подготовился - они никогда не был на границе Города. Тут можно было только надеяться.
Он специально вышел точно к контрольному пункту рядом с монорельсовой дорогой. Здание караулки было встроено в ограду - одна половина на этой стороне, а другая - на той. Ветер ревел и свистел в электрической ограде. Назонов забрался на крышу и пополз вдоль бортика. Крыша была выгнутой, прозрачной, и Назонов видел, как в ярком электрическом свете сидит внутри сменный караул, как беззвучно шевелят губами дружинники, как один из них методично набивает батарейками рукоять своего пистолета.
Но никто не услышал движения на крыше, и Назонов благополучно свалился по ту сторону своего Города. Бывшего своего Города.
Конечно, его обнаружили бы легко. Да только никто не верил в его существование - он был мелкой взбунтовавшейся рыбой, рванувшей сквозь ячейки электрической сети.
И вот он шёл по тропинке вдоль монорельса, шёл по ночам - не оттого, что прятался от кого-то, а просто днём можно было спать на пригреве или искать не учтённую цивилизацией ягоду.
Он шёл очень долго, ориентируясь по реке, что текла на Север. Ему повезло, что дождей в эту осень не было.

Наконец, холод пал на землю, выстудил всё вокруг, и река встала. Назонов спал, и в бесснежном пространстве его снов, и в пространстве вокруг него не было электричества. Он проспал так два дня, кутаясь в шуршащее одеяло из сухой листвы и травы - одеяло распадалось, соединялось снова, жило своей жизнью, как миллиарды микророботов, забытых своими создателями.
Когда он проснулся, то увидел, что река замёрзла до дна - было видно, как застыли во льду рыбы, некоторые - не успев распрямиться, ещё оттопырив плавники. Назонов пошёл по поверхности того, что было рекой дальше. Комбинезон ещё грел, но начиналось то, о чём его предупреждали - тепло от умной одежды шло неравномерно, и отчего-то очень мёрзли локти.
Сумасшедшие боты, перестраивали себя, воспроизводили, но никто, как и они сами, не знал, зачем они это делают. Назонов не стал задумываться об этом, просто отметил, что надо торопиться. Из памяти Назонова роботы уползали, как муравьи из своего муравейника, но в отличие от муравьёв, безо всякой надежды вернуться.
Может, и здесь, где-нибудь под снегом, жили колонии крохотных роботов, дезертировавшие из армии или случайно занесённые ветром с нефтяных полей. Они тщетно хотели очистить что-то от нефти или уничтожить несуществующих мусульман по этническому признаку, но скоро потеряли смысл своего существования. О них забыли все, и не было от них ни вреда, ни пользы.
Наконец Назонов нашёл избушку - дверь отворилась легко, будто его ждали. Внутренность избушки была похожа на картинку из сказки - всё, что было внутри, топорщилось тонким пухом инея. Но первое, что он увидел, происходило из другой сказки, совершенно не детской - перед печуркой сидел на коленях человек с электрической зажигалкой в руке.
Из электричества тут были только грозы - но до них было ещё полгода.
Человек был точь-в-точь как живой, только успел закрыть глаза, прежде чем замёрзнуть. Замёрзли дорожками по щекам и его последние слёзы.
Из открытой дверцы печки торчали тонкие щепки дров и сухая кора.
Назонов только чуть-чуть подвинул предшественника и принялся орудовать своим диковинным кремнёвым механизмом. Огонь разгорелся, замороженный незнакомец с помощью нового хозяина пересел на улицу, оставив у огня целый мешок концентратов. Но главным для Назонов были не чужая одежда и припасы, а то, что он на верном пути.
Ещё два дня он шёл по твёрдому льду в предчувствии находки - и внезапно обнаружил обветшавшие здания компрессорной станции - отсюда на север вёл газопровод.
Внутри трубы были проложены рельсы, на них сиротливо стояла тележка ремонтного робота уже большого, но с мёртвой батареей.
Запустив двигатель, он медленно поплыл в темноте железной кишки.
Мерно постукивали колёса. Робот пытался напитать свой аккумулятор, поморгал лампочками, да и заснул. Так Назонов добрался до края великого леса. И в тот же момент увидел людей.
Они смотрели на него из-за кустов и стволов деревьев. Глаза их были насторожены, но не злы, глаза ворочались в щелях головных платков и в узком пространстве между шапками и кафтанами.
Назонов медленно повернулся перед этими глазами, показывая пустые руки - так, на всякий случай. Тогда кусты выпустили девочку в платке, и она, приблизившись, крепко схватила его за руку. Вместе они сделали первые шаги вглубь леса.



Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.



Извините, если кого обидел.

История про куропатку

.


белая куропатка



Утром в посёлке появилось чудо. По хрусткому снегу в стойбище приехал домик на лыжах. Позади домика был радужный круг - такой красивый, что погонщик Фёдор сразу захотел его коснуться.
Но на него крикнули, и оттого, что это было неслышно в треске двигателя, больно ударили в плечо.
- Без руки останешься, чудак, - склонилось над ним плоское стоптанное лицо. Таких лиц Фёдор никогда не видел раньше - оно было круглое и жёлтое как блин.
Сам Фёдор в начале своей жизни звался вовсе не Фёдором, имя его было иным, куда более красивым и простым, но монахи из пустынной обители дали ему именно такое и брызгали в лицо водой, точь-в-точь как брызжут оленьей кровью в лицо ребёнка. Он с любопытством смотрел на пришельцев, для которых такие диковинные имена привычны.

В посёлок приехали четверо в кожаных пальто, и теперь эти четыре кожаных пальто висели на стене казённого дома, будто в строю. Оперуполномоченный Фетин пил разбавленный спирт в правлении колхоза, и его товарищи тоже пили спирт, оленье мясо дымилось в железных мисках на столе. Разговоры были суровы и тихи.
Фёдор слышал, как они говорили о местных колдунах, которых свели со свету. И колдуны оказались бессильными против выписанных специальным приказом красных китайцев. Из них и был человек со стоптанным лицом, которого Фёдор увидел первым. Колдуны пропали, потому что их сила действует только на тех, кто в них чуть-чуть верит - а какая вера у красных китайцев? Не верят они ни в Белую Куропатку, ни в Двухголового Оленя.

Четверо чужаков сидели в правлении всю ночь, ели и пили, а затем спали беспокойным казённым сном. Наутро они стали искать дорогу к монастырю. И вот они выбрали Фёдора, чтобы найти эту дорогу. Фёдор не раз гонял упряжку оленей к обители, отвозя туда припасы - и сам вызвался указать место.
Скрючившись, он полез в домик на лыжном ходу, что дрожал, как олень перед бегом, и потом дивился пролетающей за мутным окошком тундре - такой он её не видел. Повозка с винтом остановилась в холмах, отчего-то не доехав до монашеских домиков.
Люди в кожаных пальто стояли посереди долины - прямо перед ними, внизу, в получасе ходьбы, расположилась обитель.
Фёдор пошёл за пришельцами, потому что хотел услышать, о чём те будут говорить с монахами. Но никакого разговора не случилось - оперуполномоченный Фетин первым открыл крышку своего деревянного ларца на бедре, достал маузер, и, примерившись, стал стрелять.
Выстрелы хлестнули по чёрным фигурам, как хлещет верёвка, хватая оленя за горло. Монахи, будто чёрные птицы, попадали в снег.
Побежал в сторону только один из них, самый молодой, взмахнул руками, словно пытаясь взлететь, но тоже ткнулся в землю.
Последним умер старик игумен, что посмотрел ещё Фёдору прямо в глаза перед смертью. Он, казалось, загодя готовился к этому концу и убийцы были ему не интересны, а вот Фёдор чем-то привлёк внимание игумена.
Но всё кончилось - и хоть лишней деталью ушедших жизней топился очаг, булькала на нём пустая похлёбка, но люди в кожаных пальто уже ворошили какие-то бумаги.

- С колдунами было сложнее, - сказал китаец. - Они не знали, что умрут, оттого так и метались, торгуясь со смертью. А этим умирать привычно.
Оперуполномоченный складывал в мешки вещи, последней он достал небольшую чашу.
- Золотая? - спросил китаец.
- Нет, оловянная. Нет у них золота, - ответил оперуполномоченный Фетин. - Если б золото, всё было бы куда проще.
- Эй, парень, - подозвал он Фёдора, и швырнул находку ему в грудь - вот тебе чашка. Будешь чай-водка пить. И запомни: ты не предатель, а человек, что сделал важное для всего трудового народа дело.
Фёдор поймал тяжёлую чашу и, повертев в руках, спрятал за пазухой. Он не знал значение слова "предатель", но всё это ему не нравилось, что-то оказалось неправильным в происходящем, смерть была непонятной и бессмысленной. Но монахи умерли, и чаша всё равно пропадала.
Люди в кожаных пальто довезли его обратно к стойбищу, а чаша тем временем будто наливалась чем-то с каждым часом, тяжелела, жгла грудь.
Пошатываясь, он вылез из аэросаней и сел на нарты.
Чаша обжигала кожу, но Фёдор не мог вытащить её - обессилели, не поднимались руки. Олени пошли сами, чего не бывало никогда, они разгонялись, перешли на бег, и вот уже Фёдор нёсся по ровному как стол пространству. Много дней несли олени Фёдора по гладкому снегу, налилось силой весеннее солнце, стала отступать зимняя темнота. Понемногу сбавили олени бег, и вывалился Фёдор вон, на землю.
А там весна, и пробивается трава сквозь тающий снег. В ноздри ударил запах пробуждающейся земли, запах рождения травы и мха.
Рядом оказался край большого болота, на котором урчали пузыри, и неизвестные Фёдору птицы сидели вдалеке - не то простые куропатки, не то священные птицы Верхнего мира.
Фёдор пополз к прогалине, чтобы напиться воды. Привычно, как литая легла в руку чаша, что оказалась не такой тяжёлой, как он думал. Зачерпнул Фёдор талой воды и запрокинул голову, прижав дарёное олово к зубам. Но только сразу поперхнулся.
Не вода у него в горле, а сладкая, горячая кровь.
Фёдор в ужасе осмотрелся - бьёт фонтан перед ним, жидкость черна и туманит разум. И не оленья это кровь, которой пил Фёдор много и вволю, а человечья.
Закричал он страшно, швырнул чашу в красный омут и побежал прочь, забыв про нарты и оленей.
Он нескоро устал, а когда опомнился, то вокруг была незнакомая местность - потому что только чужак не распознает в тундре своей дороги.
Фёдор упал, обессиленный, а когда поднял голову, то увидел, что лежит на нагретых за день камнях. Солнце, только приподнявшись над горизонтом, снова рухнуло в Нижний мир.

Рядом с Фёдором стоял мёртвый игумен.
- Что, плохо тебе? - Голос игумена был глух как олово, а слова тяжелы. - Сделанного не воротишь, теперь ты напился человечьей крови, и жизнь твоя потечёт иначе. Но я знаю, что ты должен сделать - двенадцать мёртвых поменяешь на двенадцать живых. Счёт невелик, так и вина невелика - вина невелика, да наш воевода крут.
Фёдор долго сидел на холодеющем камне, пытаясь понять, что говорил чёрный монах.
Мир в его голове ломался - он в первый раз видел такую смерть, когда один человек убивает другого. Он видел, как уходят старики умирать в тундру, и их дети равнодушно смотрят в удаляющиеся спины. Он видел, как стремительно исчезает человек в море, когда рвётся днище самодельной лодки.
Он слышал, как кричит человек, упавший с нарт и разбившийся о камни, - но не разу не видел, как убивают людей специально. Теперь он сам это увидел и сам привёл убийц к жертвам. Не важно, что и те, и другие - чужаки.
Что-то оказалось неправильным.
И эта мысль постепенно укоренялась в его голове, остывающей после безумия бегства.
На следующую ночь игумен снова пришёл к нему.
- Двенадцать на двенадцать, - повторил он. - Счёт не велик, иди на север, найдёшь первого.
Фёдор, подпрыгнув, кинул в него камнем, как нужно кинуть чем-нибудь в волшебного старика Йо, который наводит морок на оленей. Монах исчез и не пришёл на следующую, не явился и на третью ночь. Тогда Фёдор отправился на север, по островкам твёрдого снега, мимо рек талой воды. Через день, питаясь глупыми и тощими по весне мышами, он вышел к высоким скалам.
Что-то подсказывало ему, что дальше - опасность.
Он затаился, слившись с землёй и травой, а потом пополз на странные звуки.
За обрывом ему открылся океан - чёрный в свете яркого солнца. Такого океана Фёдор не видел никогда - он бил в скалы с великой силой, и солёная вода летела повсюду.

А через день, когда океан успокоился, Фёдор увидел людей.
Это тоже были чужаки, но пришли они не с юга, не прилетели на фанерных птицах, не приехали в бензиновых санях с вином. Эти люди говорили на незнакомом языке, и ветер рвал на части их лающую речь.
Они приплыли в огромной чёрной рыбе, и теперь, как муравьи, таскали из её нутра что-то на берег.
Фёдор не пошёл к ним - от чужаков в тундре добра не жди, это он понял давно. И то, что они строили на берегу, очень напоминало страшный знак звезды на стене правления, что как-то приколотили люди в кожаных пальто - нет, тогда они не стреляли, а собирали деньги на прокорм неприятного бога Осоавиахима.
А вот какой-то мальчик ещё не знал этого. Мальчик в яркой кухлянке появился на гребне скал, тоже, видимо, привлечённый странными звуками. Фёдор услышал, как в эти звуки вплетаются знакомые удары выстрелов. Чужаки, вскинув винтовки, метили в мальчика и сразу устроили за ним погоню.
Но вечером погоня обнаружила только мёртвых оленей и разбитые нарты, тонущие в огромном болоте. Успокоившись, чужаки вернулись к берегу, а Фёдор в это время шёл по мхам, и раненный мальчик лежал у него на плечах, безвольно мотая головой.
Он пришёл в чужое стойбище, где мальчика узнали родные. Тут всё было другое - запах воды, трава, одежда людей, пахло оленьей похлёбкой, от которой Фёдор уже давно отвык, пахло горьким табаком и дымом костров. Его накормили, и сон спутал ему ноги и руки. Фёдор не мог пошевелиться, когда к нему ночью пришёл знакомый гость.
Мёртвый монах, как приёмщик фактории, считающий мех, потрогал свой нос и сказал:
- Дюжина - число невеликое, тем более, что от неё мы теперь отнимем одну судьбу. Одиннадцать на одиннадцать, не слишком велик оброк.
Несколько дней Фёдор спал, а потом ушёл от новых знакомых, несмотря на то, что его уговаривали остаться.
Оказалось, что он забрёл далеко на восток, и чтобы вернуться в родные края, устроился на службу к геологам. Целое лето он таскал непонятные ему тяжёлые металлические инструменты и помогал собирать временные дома.
Однажды уже готовый дом загорелся. Внутри задыхалась от дыма беловолосая девушка. Такие худые женщины с белыми волосами казались Фёдору уродливыми, но геологи думали иначе. Однако, скованные демоном страха, геологи зачарованно смотрели на огонь, не двигаясь с места. Тогда Фёдор вошёл в горящий дом, слыша, как потрескивают, вспыхивая, его волосы.
Он вынес наружу бесчувственное тело, взяв его на плечи точно так же, как когда нёс того мальчика, и белые волосы мешались с его чёрными и горелыми. Рухнула крыша, и горячий воздух ударил ему в спину.
Геологи кричали что-то, на радостях крепко били его по спине, и от этих ударов он валился то в одну сторону, то в другую. Потом они поили его спиртом, и Фёдор быстро потерял сознание.
В забытьи он ждал гостя, и тот гость пришёл
- Десять - хорошее число, - сказал чёрный, как горе, гость. - Десять число, состоящее из единицы и нуля, а, значит, из всего и ничего. Хороший счёт, Фёдор.
Гость был доволен, но велел спирта не пить. И действительно, от этой проклятой воды Фёдор болел два дня, мучился и прижимал лоб к холодной земле.
Геологи отпустили его не скоро, и уже снова на этот край навалилась зимняя чернота. Фёдор стал жить в большом городе, что строился на берегу океана. Он стучал большим молотком по странным железным гвоздям, вгоняя их в шпалы. Две стальных змеи уходили вдаль, и иногда Фёдор, приложив ухо к металлу, прислушивался к тому, что происходит далеко-далеко.
Здесь он, впервые с того давнего времени, увидел живых монахов. Они, впрочем, были лишены чёрной ряс и одеты в ватники, но Фёдор сразу узнал их племя среди прочих подневольных строителей. Они смотрели друг на друга через редкую проволочную ограду - монахи равнодушно, а Фёдор с любопытством.
Монахи держались особняком, и Фёдор видел, как они молятся, несмотря на запрет охраны.
В один из чёрных зимних дней, цепляясь за стальные змеи, приехал поезд. Он привёз редкие в этих краях брёвна, и монахи, надрываясь, стали складывать их в штабель.
Но что-то стронулось в этом штабеле, и огромные брёвна зашевелились, пошли вниз. Одно из них стало давить зазевавшегося, но Фёдор птицей прыгнул под мёртвое мёрзлое дерево и выдернул щуплого старика из капкана. В этот момент другое бревно ударило его в спину, и Белая Куропатка накрыла его крылом. Когда он очнулся, монахи бормотали над ним свои молитвы.
Зубы стукнули о металл, потекла в горло вода, и Фёдор тут же поперхнулся. Жгла его губы страшная кровавая чаша. Он решил, что убитый игумен привёл своих мёртвых товарищей, но нет - эти монахи были вполне живые и благодарили его за спасение брата. И не чашу подали они ему, а обыкновенную алюминиевую кружку с талой водой.

Фёдор взял кружку обеими руками и стал пить - жадно, но мелкими глотками.
В этом причудливом северном городе Фёдор переменил несколько работ, учился управлению механизмами, но тоска заливала его сердце. Чёрная гнилая кровь, которой он напился когда-то, поднималась снизу к горлу.
И Фёдор снова ушёл в тундру. Его приняли в колхоз, и ещё год он гонял оленей, пока как-то не выехал к берегу океана в приметном давнем месте.
Между скал никого не было. В укромной расщелине стояло странное сооружение, похожее на те, что стояли в строящемся городе, но людей не было видно рядом, не колыхались на ветру кумачовые флаги и лозунги с белыми буквами. Железные колонны гудели и вибрировали. У Фёдора вдруг зашевелились волосы - он провёл по ним рукой и понял, что они стали сухими и потрескивают под пальцами.
Ему не понравилась эта конструкция - она была чужая в этом мире моря, скал и тундры, будто таинственный знак на стене правления. И ещё он вспомнил погоню за мальчиком, что устроили чужаки. Тогда он забрался на скалы и скинул вниз камень побольше. Камень упал криво, ударил в основание труб, и гудение прекратилось.
Фёдор не понимал, зачем он это сделал, но отчего-то решил, что так нужно. Тем более, что скоро к нему пришёл его чёрный монах, и они говорили долго, и всё о важных вещах. Проснувшись, Фёдор не помнил ничего, но знал, что пришло время собираться в родные края.
На следующее лето он добрался до родного посёлка. Там всё изменилось - он не нашёл никого из знакомых. В его доме жили чужие люди, кто-то сказал, что помнит его, но сам Фёдор не помнил этих людей.
Он совсем недолго пробыл в посёлке и снова решил идти к морю. Сначала он хотел вернуться на место своей беды, но понял, что не может его найти - дорога уводила его прочь. Фёдор несколько раз сворачивал туда, куда, вроде следовало, промахивался, и, наконец, понял, что на то место ему нельзя.
И он покинул посёлок, как ему казалось, навсегда.
Скоро Фёдор стал ходить по морю на небольшом кораблике. Он мало видел моря, потому что больше сидел внутри металлических стен и глядел на двигающиеся части машин. Машины ему не нравились, в них была чуждая ему жизнь, далёкая от белёсого неба над тундрой, от танца куропаток на снегу и бега оленей.
Но понять машину оказалось несложно: нужно было только представить её себе как зверя из Нижнего мира. Фёдор служил машине как божеству - справедливому, если с ним правильно обращаться, и безжалостному, если сделать ошибку.
Иногда по ночам к нему снова приходил мёртвый монах, и они вели долгие беседы о богах, духах и истинной вере.
Но вдруг над северными водами потемнело небо, и в нём поселились чёрные самолёты.
Маленький кораблик еле вернулся домой, потому что один из самолётов гонялся за ним несколько часов. Часть матросов погибла сразу, и Фёдор уже ничего не мог сделать. Один стонал, умирая, и опять Фёдор был бессилен. Тогда Фёдор бросил вахту у механизмов нижнего мира и повёл кораблик в порт, перетащив раненых на капитанский мостик. Фёдор перетянул раненым их окровавленные руки и ноги, и встал к штурвалу. Машина стучала исправно, а Фёдор молился Женщине с медными волосами Аоту, что врачует болезни, Белой куропатке, что смягчает боль, и Великому оленю с двумя головами, которые у него спереди и сзади. Этот Великий олень отмеряет человеку жизнь и смотрит одновременно в прошлое и будущее.
Внезапно он почувствовал рядом с собой чёрного монаха. Он тоже молился вместе с ним, но по-своему и своим божествам - мёртвому юноше, раскинувшему над миром руки, и его матери с залитым слезами лицом.
Корабль криво подходил к пирсу, и к нему бежали солдаты с винтовками - только тогда монах исчез.
Фёдора перевели на другой корабль - большую самоходную баржу. Она шла к большому городу - Фёдор никогда не видел таких городов. Над серой водой сияли золотые шары куполов, гигантские мосты проплывали над баржей.
По сходням пошли внутрь люди - в основном дети и женщины с крохотными сумочками и большими чемоданами.
Фёдор дивился этим людям и их глупой одежде, но он видел пассажиров только мельком, лишь изредка вылезая из своего убежища, наполненного живым божеством машины.

Баржа довольно далеко отошла от города, когда над ней завис чёрный самолёт.
Фёдор услышал через металлическую стенку, как вспухает на поверхности воды разрыв, как дождём стучат капли воды по палубе. Но мгновенно всё заглушил детский визг. Этот визг был нестерпим, и в нём потонул скрежет рвущегося железа.
Ночь окружала Фёдора, холодная вода била по ногам, когда он выбрался на палубу.
Он поискал глазами своего непременного спутника, но его не было рядом. Были только дети, что плакали вокруг. Матери, обняв сыновей, прыгали в воду, которая кипела у бортов шлюпок.
Фёдор понял, что всех не спасти, но кого выбирать - он не знал. Чёрный Монах не появлялся - и Фёдор стал вязать плот. Он медленно плыл в холодной воде, между чемоданов и панамок, модных шляпок и мёртвых тел, выдёргивая, как овощи с грядки, живых детей из воды.
Фёдор успел задать себе вопрос, сколько он сможет спасти людей, и каков будет счёт после этой ночи, но тут же забыл об этом, потому что время остановилось. С ним на плоту плыли Женщина с медными волосами и двухголовый олень, а над ними висела в воздухе Белая куропатка. Дети молча смотрели на воду, и от этого Фёдору было страшнее всего.
На рассвете плот ткнулся в берег каменного острова. Там, среди редкого леса они прожили несколько дней в шалашах из веток и камней.
Дети были немы. Они молча бродили по берегу, вглядываясь в чёрную воду, а вечерами сидели вокруг костра.
Фёдор оказался здесь единственным взрослым человеком, и теперь, как сказки, рассказывал спасённым истории про двухголового оленя и Белую куропатку. Он поведал им про траву и мхи, которые можно видеть в тундре весной, и чем они отличаются от мхов и трав осени. В его рассказах по тундре брёл двухголовый олень, на котором верхом путешествовали мать с сыном. Юноша, сидя на олене, крестом раскидывал окровавленные руки, будто хотел обнять весь мир. А Белая куропатка несла благую весть и избавление от мук - всем-всем без разбора.
Дети молчали, и Фёдор не знал, понимают они его или нет. Их скоро нашли, но дети так и не произнесли ни единого слова. Когда их увозили на юг, они лишь по очереди молча заглянули Фёдору в лицо.

Мёртвый игумен явился к Фёдору в ту же ночь, и Фёдор встретил его с обидой. Но обида прошла, и они снова говорили долго - и о разном. Проснувшись, Фёдор понял, что он забыл спросить, сравнялся ли счёт. И действительно, он никак не мог вспомнить, сколько детей спаслось с ним на острове. Спросить было некого - военная неразбериха раскидала людей. Фёдор снова ушёл в море и несколько тяжёлых голодных лет ловил рыбу.
Но вот война треснула, как ледяная глыба на солнце, и по деревянным тротуарам застучали костылями калеки. Зазвенели медалями нищие у магазинов, прыгая в своих седухах, и Фёдор с удивлением увидел, как яростно могут драться безногие. Потом всех нищих калек свезли на острова, а Фёдор нанялся туда рабочим.
Часто, когда он чинил что-то, безногие окружали его, чтобы рассказать про войну. Их рассказы были страшны, как история мёртвых монахов, и крови в них булькало больше, чем в том озерце посреди тундры.
Но век инвалидов оказался короток - они умирали один за другим, и Фёдор легко копал им могилы, оттого что могилы эти были половинного размера.
Когда умер последний инвалид, Фёдор покинул острова и ушёл к родным местам. Теперь он без труда нашёл то место, с которого началась его новая жизнь. За год он поправил обитель и поставил рядом с ней большой деревянный крест. В пору сильных ветров крест звенел и гудел, но под этот звук Фёдор только лучше спал.
Однажды к нему пришёл соплеменник. Он, как и Фёдор, жил в больших городах и заразился там странной болезнью. Фёдор долго лечил его, на всякий случай призывая на помощь не только Белую куропатку, но и юношу с тонкими, дырявыми от гвоздей руками. К удивлению Фёдора, его соплеменник выздоровел.

Пришелец остался с ним, но скоро стали приходить другие люди, жалуясь на свои испорченные тела.
В иной день Фёдор увидел механическое чудовище-вездеход. Он решил, что снова приехали люди в кожаных пальто и история, как ей и положено, должна повториться. Нужно было умереть так же, как когда-то умер игумен и, встретившись с ним на оборотной стороне мира, всё-таки узнать, у кого больше силы - у матери с сыном, или у двухголового оленя. Но вышло всё иначе. Из вездехода действительно вылез человек в кожаном пальто, долго ругался, но так же стремительно залез обратно и исчез из жизни Фёдора навсегда.
И Фёдор понял, что ничто и никогда не повторяется в точности, ничего не сделать заново, ошибки нельзя исправить, а можно только искупить.
Он бродил по пустынным местам, а сам всё больше молился. Мёртвый игумен приходил к нему часто и ругал Фёдора за то, что тот хочет поженить богов Верхнего мира с семьёй убитого юноши, а богов нижнего мира сочетает с козлоногими хвостатыми существами. Они спорили долго и часто, но каждый раз Фёдор наутро понимал, что забыл про давнюю арифметическую задачку, и не было ответа у того уравнения из двух дюжин, который мёртвый игумен задал ему на всю жизнь.
С удивлением он обнаружил, что в его обители остаётся всё больше людей - и вот вдруг с юга пришли два самых настоящих монаха. Монахам не нужно было лечение, они поселились у него всерьёз и надолго, и один стал обустраивать церковь. Потом появился третий человек в чёрном облачении, что принёс с собой целый мешок особых вещей. Из этого большого мешка он, вслед за иконами, вынул золочёную чашу, бережно завёрнутую в холстину, и Фёдор от ужаса схватился за грудь. Но испуг прошёл, и он опасливо потрогал чашу пальцем.
Наконец, настал день, когда по хрусткому снегу в обитель пришёл высокий человек с клюкой. Он шёл без поклажи, лишь что-то прятал под плащом на груди. Монахи первыми рухнули перед ним на колени. Опустился и Фёдор - последним.
Фёдор опустился на колени так, на всякий случай. Что валяться на земле перед тем, с кем проговорил столько ночей. Он-то узнал его сразу.
Высокий человек взял его за плечо и повёл на холм. Они шли, и Фёдор недовольно бурчал, что стал лишним среди этих людей веры, стал вредной, дополнительной единицей к дюжине.

- А счёт? - вдруг вспомнил он. - Счёт сошёлся?
- Не было никакого счёта. Нечего считать людей, это другая, противная нам, сила любит считать да пересчитывать.
- Но ты-то меня простил, - заглянул Фёдор в глаза хозяину места. - Простил теперь?
- Я тебя простил ещё тогда, как увидел. Как увидел, так сразу и простил. А счёт по головам - это ты придумал сам. Ты скажи о другом - останешься с нами?
Фёдор подумал, обведя взглядом пустынные холмы.
- Нет, не останусь. Ты тут хозяин, а моя вера спутана, как старая рыбацкая сеть. Но потом, может, вернусь - если разберусь с двухголовым оленем. Ведь в оленя верить можно?
- Смотря как - никто не мешает оленю жить под небом Господа, как всякой божьей твари, будь она с двумя головами или с одной. Да ладно, ты почувствуешь, когда надо вернуться, - досадливо сказал игумен. - Только не надо медлить.
Они попрощались, и вот Фёдор повернулся и, не оглядываясь, пошёл на юг.
Когда он отошёл достаточно далеко, игумен распахнул плащ и освободил странную птицу, пригревшуюся у него на груди. Не то белый голубь, не то маленькая куропатка, хлопая крыльями, поднялась в воздух и полетела вслед за ушедшим.



Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.




Извините, если кого обидел.

История про сапоги

.

прапорщик евсюков



Жене Денисову


Её рассказал сам Евсюков, распивая чаи в запутанной коммунальной квартире Володи Раевского. История эта относится к тому времени, когда Евсюков ещё был бравым лётным прапорщиком, и вместо зелёных петлиц с дубовыми листьями носил героические голубые. Таким образом, никто не может сомневаться в её правдивости.
Нет, никто. Началось всё с того, что у Евсюкова украли сапоги.
Самое обидное было в том, что их украли в бане. Баню Евсюков любил, и даже очень. Любил посидеть на полке со старожилами маленького городка, в народе называемого просто "Северопьянск".
Да, любил баню военно-воздушный прапорщик Евсюков. Вот там и украли его новые яловые сапоги. Долго стоял он в предбаннике, размахивая чистой портянкой, но, наконец, устал и, кряхтя, засунул ноги в разбитые сапоги друга банщика, подхватил вещмешок с веником б/у и вышел.
Грустно было Евсюкову. Будь он складским, жирным и вороватым прапорщиком, он, может, и не огорчился бы пропаже. Но Евсюков был начальником турельной установки и, сидя под гигантским колпаком-блистером, защищал заднюю полусферу носатого, похожего на половой член, стратегического бомбардировщика. Можно было бы обменять зелёные трёхрублёвые поллитра на такие же сапоги у настоящего складского вора, но Евсюков вчера не сошёлся с ним во взглядах на правительство Альенде и теперь возненавидел казнокрадство.
Никто не мог помочь Евсюкову. Обида сжимала его сердце. Со скрипом перемещаясь в ранних полярных сумерках по деревянному тротуару, он наткнулся на любин магазин.

Магазин был замечателен ассортиментом и хозяйкой. В нём продавалось всё. Кто-то видел там даже мохер и японские транзисторные приёмники. А хозяйка... Да... Люба Татарова была звездой Северопьянска и прилегающих к нему воинских частей. Матросы дрались за субботний выход в город под любым предлогом (в воскресенье магазин не работал). Печальные офицерские жёны провожали своих мужей со слезами отчаяния на глазах, если они (мужья) собирались купить себе тренировочные брюки.
Эх, да и что говорить... "Самый смелый летчик, самый сильный дембель Любу поджидали у ворот..." - вот как пели в гарнизонах. Лишь одному человеку Люба была готова отдать сердце. И этим человеком был Евсюков. Но напрасно глядела она своими влажными чёрными глазами в медаленосную грудь прапорщика. Прапорщик был женат. Для любившего порядок Евсюкова этим всё было сказано. Вот в этот-то магазин внесли Евсюкова горемычные банные сапоги. Печально поведал Евсюков Любе свою историю. Люба, сжав виски ладонями, ловила каждое его слово.
- О Боже мой, Боже мой, - шептала Люба.
Дослушав, она решила помочь ему, чем могла. Увы, не тем, чем желала. Всего лишь кирзовыми сапогами с начёсом, прекрасными сапогами огромного евсюковского размера, хорошими в зимнее время.
Будь Любина воля, она бы чистила эти сапоги каждое утро сама, смазывала их, нет, не гуталином, а роскошным финским кремом, но не было это суждено Любе Татаровой, и она, вздохнув, повела прапорщика Евсюкова в подсобку.
Прапорщик, крякнув, оторвал крышку от ящика и начал выбирать сорок шестой размер из кучи сапог, пахнувшей свежей кожей.
Увы, сапоги были славными, но маленькими, годными лишь для уставного раздувания евсюковского самовара.
Тут-то всё и началось. Евсюков, положив мешок в сторону, и снова прикрыв ящик, обнаружил, что находится один в подсобке.
Потух свет.
Не успев осознать себя между стопками охотничьих лыж, жестяным корытом и венгерским спальным гарнитуром, он услышал тяжелые шаги по лестнице и, как вонючий и горький на вкус летний заяц, прыгнул в тёмный угол. Это явно была не Люба.
И вот стоит бравый Евсюков за холодильником "Север" и боится вздохнуть, а между тем загадочные гости, освещая себе путь фонариком, ввалились в подвал.
Гостей было трое. Тонкая и изящная барышня в воздушном белом платье, с иссиня-чёрными волосами, рассыпавшимися волнами по её плечам, высокий чернобородый человек в широкополой шляпе и испанском плаще, и, наконец, пронырливое существо неопределённого пола. Незнакомцы по-хозяйски осматривались в подсобке, а маленький человечек вился вокруг чернобородого, приговаривая:
- В туфике, в туфике, ах, простите в пуфике, я сам видел... Да, да, да!
Человечек подбежал к венгерскому дивану, предназначавшемуся командиру пограничного катера "Прыткий", и с размаху всадил сверкнувший в темноте клинок в валик. Валик всхлипнул и затренькал пружинками. Но вместо пружин карлик вытащил из валика горсть блестящих камушков.
- Но где же корона?! Где корона, мерзавец! - забеспокоился чернобородый.
Карлик засуетился, народно-демократическая обивка затрещала... Вдруг подсобка осветилась мягким голубоватым светом. Карлик закрыл источник света спиной от невидимого Евсюкова и закрутил головой.
- А вот и мешочек, сейчас мы её в мешочек...
Не сразу Евсюков понял, что маленький человечек засовывает что-то в его вещмешок.
В родной евсюковский вещмешок, с белой надписью "рядовой Денисов", и аккуратно пришитым дополнительным карманом.
- Быстрее, быстрее! - загремел чернобородый, - я чувствую, что он уже близко!!!
- Сначала жезл! Отдайте жезл! Где мой жезл! - завопил карлик. Бородатый достал из-под плаща полосатый милицейский жезл (раза в два длиннее обычного).
- Поздно! Мы погибли! - метнулась к чернобородому девушка, и, подхватив вещмешок, взбежала по ступеням.
Вся компания рванулась к выходу.
- Стой! Куда! - только и успел крикнуть Евсюков, выпав из-за холодильника.
- Отдай мешок, зараза!
Для кого другого, может, в мешке не было ничего ценного, но Евсюков был возмущен пропажей своего веника и мочалки. Он споткнулся о потрошеный пуфик, упал, оглушительно загремел корытом, и полез наверх. Вся троица уже была на улице, странно пустынной для города. Впереди, в развевающемся платье, не касаясь ногами земли, и размахивая вещмешком, неслась прекрасная дама. За ней плавно скользил чернобородый, а в конце семенил, что-то выкрикивая, карлик.
- Мешок! - заорал Евсюков, устремившись за незнакомцами.
В ответ они только прибавили ходу и скрылись за углом. Евсюков выматерился и припустил за ними, но, свернув за угол, никого там не обнаружил. Прапорщик метнулся вперёд, побежал назад, потом в отчаянии заглянул в какую-то арку...
Он не ошибся. Похитители мешка стояли во дворике вокруг седобородого старика. Черноволосый, к которому перекочевал вещмешок, держа полосатый жезл, наступал на старика, а тот пятился к стене, рисуя в воздухе какие-то письмена.
- Ах ты, чмо галимое! - крикнул военно-воздушный прапорщик и, разбежавшись, саданул чернобородого похитителя по уху. Тот обмяк и выпустил из рук мешок. Жезл воткнулся в землю и немедленно пророс, покрылся листьями и зацвёл.
Маленький человечек повалился на землю перед стариком с седой бородой и запричитал:
- Я сразу узнал тебя! У меня и в мыслях не было! Я...
Девица же медленно стала на колени.

- Что ж, - величественно сказал старик, обращаясь к карлику и поглаживая серебряную бороду. - Всё приходит к своему концу. Ты будешь закрашен.
Он достал из-за пазухи баночку с помазком и стал им водить по телу заверещавшего карлика. При каждом взмахе часть карлика исчезала, и скоро его визг слышался из пустоты.
- Ты, Елена, вернешься к кучумам и будешь там, пока стоит на земле дворец Ге, - старик сделал движение рукой, и девушка исчезла.
- Дозвольте мешочек прибрать..., - влез в их разговор Евсюков, - там, дедушка, у меня веник с мочалкою. А они на дороге не валяются.
- Не торопись, человек, - так же величаво произнёс старик. - Я помню о тебе. Чего ты хочешь в награду? Хочешь служить мне?
Честный прапорщик Евсюков лишь пожал плечами:
- Мне чужого не надо. Я извиняюсь, но этот, - он ткнул пальцем в чернобородого, открывшего глаза, - у меня вещмешок прихватил, пришлось, так сказать, по обстановке...
- Ну что ж, - вздохнул старик. - Будь по-твоему.
Он крепко взял усохшего чернобородого за руку (теперь тот не доставал старику до пояса):
- А ты пойдёшь со мной, хан Могита, тебе не носить корону князя сумерек!
И старик с чернобородым с размаху вошли в стену - Евсюков только крякнул.
Только придя домой, Евсюков вспомнил, что забыл выложить из мешка и отдать их законному владельцу (кроме старика, по мнению прапорщика, на эту роль никто не подходил), ценности, украденные из магазина. Евсюков развязал непривычно тугой узел и вытряхнул содержимое.
На пол упал веник с полотенцем, какое-то барахло, и туго свернутая пара яловых сапог, украденных у Евсюкова в бане.

Вот и всё. Остаётся сказать, что через неделю от Евсюкова ушла жена. Но это, видимо, к данной истории не относится.




Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.



Извините, если кого обидел.

История про аквариум

.


царь рыб




- Вот ты знаешь, рыбу выбрать - это как жену выбрать, - Шеврутов хитро поглядел на меня и положил перед собой судака. Хрустнули кости, и судачья голова отлетела с разделочной доски.
- Ты можешь выбрать себе геморрой, а можешь земное счастье, и никто не знает, что для кого счастье, а что геморрой. А можешь выбрать снулую рыбу, пустую и никчемную, можешь получить от судьбы ледяную рыбу, прозрачную гостью южных морей. Тебе скажу, как аквариумист со стажем, что правил общих нет.
Над нами действительно высились железные стеллажи со снующими рыбками. Стучали компрессоры на балконе, в воде что-то булькало, и даже, кажется, кто-то бил хвостом.
Шеврутов любил рыб, и сам понемногу становился рыбой. Он ел рыб, разводил рыб, кормил рыб и жил рыбами. Тайными тропами к нему приезжали люди за редкостями, с ненадёжными людьми встречались посредники.
Он давно стал тайным магистром ордена аквариумистов.
Я приехал к нему с вечера, чтобы потом утром выехать на рыбную ловлю. Как настоящий тайный магистр, Шеврутов имел занятия, которые не мог передоверить никому.
Тайное рыбное место, вот что ждало его завтра. И в знак особого доверия он взял меня - зачем, можно было только гадать. Сейчас, когда мы сидели под сенью чёрной аквариумной воды, в световом кругу маленькой лампы, я думал, что тайному магистру всё-таки хочется славы.
Если найдётся кто-то, кто расскажет о нём, очарованный тайнами и сказками, то пусть это буду я. Самые знаменитые разведчики - это разведчики провалившиеся, говорили мне коллеги.
Если судьбе нужно раскрыть тайну тайному магистру, то я буду её орудием - всю жизнь я занимался созданием репутаций.
Толстосумы и политики с жирными глазами, журналы-однодневки и химические заводы (восемь труб, дым-отрава шести цветов и кипящая от стоков даже в мороз речка) - мы занимались всеми.
Что уж до Шеврутова, то мы были знакомы давно - я бы согласился ехать с ним в любом случае.
- А жёны, - сказал Шеврутов, - те же рыбы. Их нужно хорошо кормить и чаще менять воду.
Мы выпили странной китайской водки - со вкусом рыбьего клея.
Спалось плохо - жужжал над головой демисезонный комар, что завёлся в шеврутовском доме от сырости. Однажды, на старой квартире, к нему пришёл сосед снизу, жалуясь на шум компрессора. Прямо в прихожей он увидел, что над его квартирой зависло полторы тонны воды - он ещё не видел всего шеврутовского водяного царства. Сосед изменился в лице и решил не жаловаться, а тихо молиться вышестоящей власти - чтобы та усмирила промежуточную власть третьего этажа и оттянула потоп.
Теперь Шеврутов жил на первом этаже старинного дома с сохранившимся на фронтоне гербом неизвестного дворянина и пентаграммой Осоавиахима над единственным подъездом. Перед сном я долго курил, пытаясь понять его выбор - я собирался уйти из рекламы, скучал и ленился дома. Шеврутов спал сном праведника. Я перелез через провода и трубки, на цыпочках мимо его кровати и пошёл в прихожую, чтобы проверить кое-что из собранного нами на завтра.


Мы выехали в утренней темноте. Мусор кривых переулков хрустел под колёсами, большую машину качало ухабах. Шеврутов рассказывал, как много лет назад один молодой человек пришёл к нему просить денег. Молодой человек проиграл грузинам в карты свою квартиру, а время было горячее, как пистолетный ствол после стрельбы.
Шеврутов не дал молодому человеку денег, он рассказал ему секрет выращивания стеклянного окуня. Скоро тот расплатился с долгами, поднялся круто и быстро, а потом следы его потерялись. Но раз в год курьерская служба бренчала ящиком французского коньяка у дверей Шеврутова.
Мы разогнались по серому утреннему проспекту, затем свернули от него в промзону. Мелькнула огромная гармоника цементного элеватора, страшные птицы речных кранов, и вот уже мы ехали мимо неосвящённого берега реки.
Странный запах вдруг ударил в ноздри. Я заёрзал на сиденье - было такое впечатление, что у меня на ботинках вдруг оттаяло прилипшее дерьмо.
- Не мучайся, - Шеврутов заметил это моё движение. - Тут всегда так. А кто живёт, давно уже привыкли. Даже не замечают, сидят на лавочках, целуются. А знаешь, что тут было во время войны? Там дальше - нефтеперегонный завод, его немцы бомбили до сорок третьего года. Так тут был фальшивый факел, который отвлекал бомбардировщики на себя.
Я представил себе, как "Хенкели" заходят на цель, как отделяется от каждого них две тонны бомб и фонтаны говна поднимаются над поверхностью канализационных отстойников. Я представил себе и этот звук, воющий, ноющий звук падающей взрывчатки и чавканье фильтрационных полей.
От этой воображаемой фантастической картины меня отвлёк Шеврутов. Он остановил машину рядом с небольшим проломом в бетонной стене - я вылез наружу, ёжась от утренней сырости. Тайный магистр вынул из багажника чехлы и жужжал молниями на них.
Наконец, он вынул несколько блестящих странных предметов и запер машину.
Мы шагнули в проём, как десантники шагают в пустоту за бортом.
Дальше тропинки не было - Шеврутов шёл в утренних сумерках по одним только ему известным приметам. Я иногда утыкался ему в спину, иногда отставал на несколько шагов, и видел, как дорогое чёрное пальто метёт глину.
Рядом под поверхностью мрачных луж шла загадочная внутренняя жизнь. Как в гигантском аквариуме, что-то булькало, ухало. Над жидкостью в лужах поднимался пар, курились дымки близко и далеко в этих полях.

- Ты не думай, настоящие поля аэрации дальше, а здесь сарая зона… Так вот, - продолжил Шеврутов какую-то фразу, начало которой я упустил. - Рыба здесь особенная. Начало здешней рыбе положили бракованные телескопы, которых лет пятьдесят назад спустил в унитаз аквариумист Кожухов. Он вывез свою коллекцию из Берлина в сорок шестом. Я видел эти аквариумы - увеличительные вставки в стёклах, бронзовая окантовка с орнаментом… Когда его пришли брать в пятидесятом, дубовая дверь продержалась ровно столько, сколько понадобилось Кожухову, чтобы спустить последнюю рыбу в канализацию.
Но сейчас у нас другая радость - наша рыба очень живуча. Мои продавцы возили её в пластиковых мешках с кислородом по всей Европе. Переезд до Парижа ей совершенно нипочём. И это не самое интересное. Мне мутанты не интересны, мутанты нежизнеспособны и мрут, как первый снег тает. Мне интересны новые виды.
Я тебе покажу совершенно иное…
Мы прошли криво погрузившийся в лужу трактор с экскаваторным ковшом и заброшенное бетонное здание. Дальше начинался лес ржавой арматуры и странные постройки без крыши.

- Вот, можешь поглядеть. Спустись по ступенькам, пока я сачок свинчиваю. Подивишься.
Я начал спускаться по обнаружившимся ступенькам мимо забора из сетки-рабицы. Рядом с кроватной спинкой, вросшей в землю как поручень, начиналось небольшое озерцо. Вода в нём, или то, что было водой, стояло ровно и неподвижно. Если бы озерцо возникло из бомбовой воронки военных времён, то я не удивился бы.
Я наклонился к воде, чтобы разглядеть новый аквариумный вид, составивший Шеврутову славу.
Но никто не роился в этой неожиданно прозрачной воде.
Роиться там было некому.
Огромный глаз глядел на меня оттуда бесстрастно и мудро. Огромное существо изучало меня, как червяка, зашедшего на обед. Царь рыб ждал гостей в своей страшной глубине.
Я отшатнулся и сделал несколько шагов по ступенькам вверх. Там уже стоял Шеврутов. Неожиданно он толкнул меня в грудь.
- Ну, что стоишь. Иди, прыгай.
- Ты что? - шепотом спросил я и прибавил ещё тише: - Ты с ума сошёл?..
- Давай, давай, - толкал меня вниз Шеврутов. - Нечего тут…
Схватившись за ржавую кроватную спинку, я пытался отпихнуть аквариумиста. Шеврутов печально достал их кармана пистолет Тульский-Токарев, показавшийся отчего-то гораздо большего размера, чем на самом деле.
- Ну, давай, давай - а то он мертвечины не любит. Он тебя сам выбрал, он всегда сам выбирает.
Глаз приблизился к поверхности и бесстрастно посмотрел на меня.



Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.

Извините, если кого обидел.