July 1st, 2008

История про гусар

.

С некоторой тягостью принялся читать "Звёздных гусар". Так всегда бывает, когда автор тебе чем-то симпатичен, но книга не нравится. Причём это как раз не тот случай, когда я как-то особо на короткой ноге с автором - тогда публичного чтения и обсуждения я стараюсь избегать и сплавляю это знакомым и родственикам Кролика. Я мало видел Елену Хаецкую, но отчего-то подозреваю, что она абсолютно вменяемый и чрезвычайно начитанный человек. И я махнул рукой: не в первый раз на моей памяти книга, которая тебе не нравится, оказывается более полезной, чем лежащие рядом.
Потому что это повод к довольно интересным размышлениям.
Потом я прочитал несколько рецензий на эту книгу и рецензиям этим не поверил. Ну, да - на других планетах конные ататаки, и ментики вкупе со скафандрами.
Ну, да "Два офицера", "Перед балом", "До космопорта оставалось не более сорока вёрст, когда начался буран. Зловещие мглистые клочья пронеслись по небу, сразу стемнело, и ветер резко усилился. Стрелка компаса вертелась, словно одержимая множеством бесов... Я спросил водителя: как на его взгляд, долго ли продлится непогода.
- Часа три, может - восемь, - ответил он, немедленно проглотил стакан водки, заел луковкой, после чего завернулся в одеяло и уснул".

Во-первых, вывод коллеги Володихина о том, что со страниц Хаецкой дышит эстетика возвращающейся Викторианской России. Это, в общем, верно - но потому что эстетика царской армии популярна давно. Да и в литературе то и дело возникает прошлое в будущем. Пролетают гравилёты имени какого-нибудь цесаревича, поручики Российских Космических сил геройствуют на далёких планетах, полковники Генерального штаба с лучевыми пистолетами спасают нового Государя. Но вообще "россии-которую-мы-потеряли" - это как детство. Одна правильная девушка то и дело говорит, что наше детство никакое не счастливое - это время страданий и несвободы: просто мы наделены счастливым свойством избирательной памяти.
Володихин отчасти прав, а моя поправка в том, что побеждает не эстетика исчезнувшей России, а некого обывательского образа ("Или сам пастор Шлаг, или светлый образ его... - секретарь испуганно поднял глаза. Кардинал повторил: - Или светлый образ его...) Но эта тема не единственная.

Во-вторых, есть тема русская литература как уникальный повод рефлексии. Выдерни аллюзии из этой книжки - и она посыплется как карточный домик. То есть, вся она построена на русской классической литературе - только литература эта особенная.
Есть русская классика, которую нудно изучают профессионалы, или по поводу которой рефлектирует мой любимый Шкловский или Александр Блок.
А есть русская классика, которую мы все учили в школе. Мы все, поголовно, имеем какое-то смутное представление о классике - и она превратилась в некое коллективное бессознательное: гусарский ментик, сюртук и фраза «Атанде-с».
Причём есть особое представление о литературе начала XIX века - "те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Петербург в повозке или карете, брали с собой целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток по мягкой, пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики, - когда в длинные осенние вечера нагорали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были ещё молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и из другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава и решали семейные дела выниманием билетиков, когда прелестные дамы-камелии прятались от дневного света, - в наивные времена масонских лож, мартинистов, тугендбунда, во времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных" - то есть, даже для Толстого "те времена" уже были архаикой.
Нам гусарское время досталось в ещё более былинном виде - с одной стороны, декабристы и Пушкин были единственно разрешёнными дворянами при Советской власти, с другой стороны, они были повязаны с русской литературой.
Толпы приличных литературоведов эмигрировали из страны социалистического реализма в пушкинское время, отделываясь от официальной редактуры цитатой о разбуженном Герцене. Тем более, что после Великой Отечественной войны, другая Отечественная война пользовалась понятным уважением.
Но понятно, что массовая культура всегда переваривает историческую реальность, создавая свой особый мир - и вот возникает этот светлый образ, где "Давным-давно", "Корнет, вы женщина?", поручик Ржевский, хруст французской булки и упоительны в России вечера.
То, что пишет Хаецкая, никакая не стилизация под русскую классику (про это книгу написали «мистификация» - более неверного слова я невижу) - я видел примеры стилизаций. Да только что стилизовать Лермонтова, когда есть оригинал? Стилизовать текст под Одоевского и вовсе непонятно зачем - мало найдётся охотников для чтения.
Есть другой приём для того, чтобы ввести классику в современный трекст - это вещи, построенные на механическом переносе во времени: Рогожин становится новым русским, генерал Епанчин окончил академию имени Фрунзе и так далее.
А у Хаецкой – некоторая странная промежуточная модель: вездеход у космопорта и человек будущего, засосавший стакан и закусивший луковицей в кабине. Если вернуться к карточному домику - то тут картон чередуется с металлом, и вся конструкция становится чрезвычайно неустойчивой. Простое слияние губ Никанора Ивановича и носа Ивана Кузьмича, порождает монстра.
Впрочем, к рефлексиям на классическую литературу (что иногда по ошибке называют постмодернизмом) я отношусь с большим интересом – потому что и сам в деле. Это очень важный для меня приём – оттого мне было интересно, как он реализован у Хаецкой.

В-третьих, всё бы ничего, если бы я там увидел авантюрный сюжет – быстрый, как американские горки. Немного скучновато, да. Ну, я Курицына-Тургенева для этого могу почитать.


Хаецкая Е. Звёздные гусары. Из записок корнета Ливанова. - СПб.: Амфора, 2008.- 400 с. (Фрам) (п) 3000 экз. ISBN 978-5-367-00696-4

Извините, если кого обидел.