June 14th, 2008

История про Яковлева

.

Читал в метро писателя Юрия Яковлева. Его уже путают с актёром Яковлевым, а, меж тем, это был очень интересный писатель, которого я любил в детстве.
Он умер двенадцать лет назад, в 1996. А родился в в1922 году, так что это было самое настоящее военное поколение.
Однако с годами в писателе Яковлеве меня стало пугать то, что раньше так нравилось.
Меня стала пугать сентиментальность, вернее её высокая концентрация.
Потом и я сам научился пользоваться сентиментальностью в тексте, и даже грешил этим. Но эта субстанция - очень страшная штука. Заставить читателя полюбить свой текст с помощью сентиментальности - все равно что овладеть женщиной, подпоив ее. И неизвестно, кому хуже наутро.
У Яковлева я стал со временем обнаруживать этот прием в каком-то страшном, безжалостном виде.
То есть он уже не раздражал, а ужасал, будто становишься свидетелем и участником какого-то эксперимента над душой. сли бы Яковлев писал какое-то пионерское безумие (о котором говорит Вересаев в воспоминаниях месяца через два Валя прислала мне написанное ею стихотворение «Гимн пионеров» и просила пристроить куда-нибудь в журнал. В жизнь мою не читал я такой гнусной гадости. Я с омерзением разорвал стихи, а Вале ответил, что пересылаю стихи в журнал «Пионер». Если будут приняты, ей ответят по ее адресу"), то всё было бы проще. О чём тогда говорить? Безумие там было - в последних повестях, где водят хоровод мёртвые девочки Таня Савичева и Саманта Смит под присмотром Анны Франк. Но мы не о нём, а о ранних рассказах.
Но дело именно в том, что Яковлев пишет внешне правильную прозу. Но действует она на меня как те самые носовые платки, которые когда-то продавали американцы специально для похорон. Они были пропитаны чем-то слезоточивым, и выжимали слезу - наверняка. И Яковлев в этой концентрации (рассказ за рассказом, между прочим) переходит грань, от которой держатся (к примеру) Драгунский и Казаков. Рассказы Драгунского никаких претензий у меня в этом смысле не вызывают.
Ау мало можно найти пронзительнее текстов, чем "Он живой и светится..." или "Запах неба и махорочки". Впрочем, и "взрослая" вещь Драгунского "Сегодня и ежедневно" трагична донельзя - однако ж такого отторжения у меня не вызывает.
Причём я против подхода "это в детстве нужно", etc. - потому что он мне напоминает индульгенцию на пересаливание.
Типа - вот в дестве пойдёт впрок, это ничего, что избыточно. Но мне сдаётся, что сентиментальностью лучше не перебарщивать с самого начала.
И на книгах Яковлева нет грифа "Людям старше 18 лет не читать". Кстаи, его не только дети любят, но и взрослые - я и сам его любил.
Но вот этот лобовой приём использования сентиментальности вызывает во мне отторжение, подобно тому как манипуляции Жеглова с кошельком пугают Шарапова. Вроде бы мы с автором на одной стороне, мы оба за Красную Армию, против обидчиков женщин и детей, за любовь к животным, но хитрый аппарат, эта литературная слёзовыжималка мне решительно не нравится.
Конечно, я тоже считаю, что вор должен сидеть в тюрьме, но благодаря честному приёму, без подкидывания кошелька.
А Яковлев действует на меня совершенно химически, как фотографии плачущих детей. Из меня, не очень молодого мужчины он и теперь выжимает слезу - даже против моей воли. Поэтому это для меня чрезвычайно неприятный феномен.
Впрочем, о другом - есть у него такой рассказ о парикмахере и повешенной в Болгарии партизанке. Так Яковлев проговаривается о том, как накрепко связано наше сознание с войной. ("Наше" - это сознание нескольких поколений, из которого выдерни Отечественную войну, рухнет все, посыпется, как карточный домик). Так вот, Яковлев пишет: "Наши корни уходят далеко в ту войну, и если отрубить их, мы засохнем, потому что в темных глубинах войны таится не толькочаша боли и утрат, но и любовь, которая дает силы жить".

Извините, если кого обидел