January 23rd, 2008

История про сны Березина № 262

Как часто случается в моих снах - как-бы-не-я сидит дома, и к нему приносят набросок пьесы.
Он, этот не-я, начинает его читать, и понимает, что в пьесе описана жизнь писателя, который живёт с пятью женщинами. При этом он понимает, что это намёк не на известный французский фильм, а к тому эпизоду в жизни Андрея Белого, когда он привёз каких-то неразличимых антропософок в Коктебель, и изрядно удивившиеся обитатели дачи Макса Волошина всех их звали «Николавна» - кажется, у них было такое, одно на всех отчество.
При этом писателя все ненавидят - там жена его и множество родственниц и каких-то приживалок. В пьесе их так много только для того, чтобы труппа не дремала. Три или четыре из пяти вовсе вписаны для того, чтобы сказать "кушать подано". Главное, чтобы были все возрасты заняты – так рассудил драматург.
Действие нагнетается к концу и вдруг, читающий всё это писатель, отождествляет себя с актёром и начинает играть внутри этой пьесы. Читая пьесу, он понемногу начинает понимать, что она - про него.
Причём женщины, которые его ненавидят вполне такой ненавистью коммунальной квартиры, очень странные. Там есть одна, обозначенная только ремаркой "своячница".
И писатель сам, потихоньку наливаясь злобой от унылой и безрадостной своей жизни в пьесе, втайне желает им смерти, а пьеса эта ему всё это просто объясняет. Там оборвано повествование, но он на ходу начинает сочинять, и выходит так, что он должен в конце сорваться и всех перерезать. И действительно, он вдруг обнаруживает в своей руке ножницы, и осознаёт себя взбесившимся дядей Ваней. Он заваливает свою жену (которая давно с ним не живёт) на диван и заносит ножницы.
- Позволь, но ведь это всё очень не естественно, - раздраженно говорит она. – Чтобы была драматургия, чтобы было сценично, надо, чтобы у тебя, когда ты повернёшься к публике, было лицо в крови - в таких мелких брызгах.
И тут он ударяет её ножницами в живот.



Извините, если кого обидел

История про сны Березина № 261

Живу в странном дачном, но барском доме – так проецировалась идея барского дома в советских дачах тридцатых-сороковых годов. Живу я в комнате, за которой остеклённая веранда и выход на непарадную сторону дома, к забору лесу. Люди довольно странные в этом доме – целое семейство заслуженных людей.
Но потом я вдруг перемещаюсь в пространстве. Я не то во Франции, не то в Югославии 1945 года – разговариваю с русскими партизанами и угнанными рабочими, которых человек десять. Статус у меня странный – я из Москвы, но Москвы-2007. Поэтому я пытаюсь рассказать о всех гранях этого выбора, предупредить об опасностях, чтобы они сами решили – возвращаться или нет. Сначала кажется, что это именно Франция – потому что часть деталей из воспоминаний Бунина о бывших русских пленных, что ходят по Парижу в самостоятельно пошитой советской форме. Да и сама обстановка довольно специфичная, с ощущением «мы – дети великой страны»
Югославия возникает оттого, что вижу среди своих сына Льва Толстого. Мы с ним сидим в каком-то кабинет, где он читает мне свою, только что написанную эпиграмму:

Кухарка в погребах
А дворник мной уволен.
Старик мой в смешанных тонах
А я доволен.


Потом я возвращаюсь к этим перемещённым лицам, что произойдёт дальше - отчего-то упираю на то, что знаю, когда умрёт Сталин, но понимаю, что они мне не поверят. Всё же рассказываю, но им уже пора, в новую жизнь.


Извините, если кого обидел

История про сны Березина № 260

.


Приснилось странное помещение – не то башня, не то полая опора моста. Там собирается небогатый народ, старые приятели, может быть – однокашники.
Каждый приносит немного еды – и я тоже захожу в какой-то лабаз неподалёку. Продавщицей там оказывается моя знакомая – красивая яркой красотой в девяностые, но как-то поблекшая сейчас.
Я расплачиваюсь не глядя, и мы уже вдвоём попадаем за стол. Потёртые, траченные жизнь мужики сидят в жёлтом кругу переносной лампочки, но они довольно весёлый, не опустившиеся. Такие сержанты разбитой армии.
Тут не еда, а хавчик, не питьё, а бухло.
И я, выкладывая на стол, вдруг обнаруживаю, что моя знакомая насчитала мне втрое, а то и впятеро.
- Э, - говорю я, - ты чё? Зачем уж так-то? Ну, жизнь тяжела, но зачем уж так, в наглую?
Она мнётся, и начинает меня обвинять в том, что у меня-то дескать всё хорошо, а её жизнь не баловала. Тогда-то все у неё в ногах валялись, а теперь хоть бы кто из тех кавалеров позвонил, а квартира съёмная, а хозяин её так вообще…
Мужики смотрят и качают головами – да, говорят с пониманием. Но, сестра, откричи своё, и угомонись.



Извините, если кого обидел