December 11th, 2007

История про блины (III)

.

...Я ездил по размытым осенним дорогам довольно долго, пока не остановился в какой-то заштатной гостинице при железнодорожном вокзале, и внезапно увидел перед собой, прямо на крыльце человека в белых штанах с одинокой лямкой и в клетчатой рубашке.
Я обратился к нему с вопросом: не знает ли он, где здесь на этой станции помещается смотритель или какой-нибудь другой жив-человек.
- Я ничего не понимаю по-русски, - отвечал он на чистом шведском языке.
Батюшки мои, думаю себе: вот антик-то! и начинаю его осматривать... Что за наряд!.. Дурацкие ботинки, штаны с лямкой, сидевшие очень странно, замызганная клетчатая рубашка, и, накинутая, видимо, для тепла, драная простыня.
- Зачем же это истязание холодом, и как вы это можете выносить? – спрашиваю.
- О, я все могу выносить, потому что я живу по шведской модели! У меня есть шведские спички, и даже, кажется, была шведская семья.
- Боже мой! - воскликнул я, - у вас шведская семья?
- Да, у меня шведская семья; и у моего отца, и у моего деда была шведская семья, - и у меня тоже шведская семья.
- Шведская семья!.. вы, верно, из Вазистана, что в Стокгольме?
Он удивился и отвечал:
- Да, я из Вазастана.
- И едете устанавливать пропеллер в С.?"
- Да, я еду туда.
- Вас зовут Карлсон?
- О да, да! я инженер Карлсон, но как вы это узнали?
Я не вытерпел более, вскочил с места, обнял Карлсона, как будто старого друга, и повлек его к самовару, за которым обогрел его чаем с плюшками и рассказал, что узнал его по его железной воле.
"Быть господином себе и тогда стать господином для других - и Карлсон задрал нос, - вот что должно, чего я хочу и что я буду преследовать".
"Ну, - думаю, - ты, брат, кажется, приехал сюда нас удивлять - смотри же только, сам на нас не удивись!"…



Извините, если кого обидел

История про блины (IV)

Я обернул Карлсона в заячий тулупчик, который, по случаю, всегда возил с собой – ведь совершенно непонятно, как обернётся тот или другой наш поступок. Иногда малые наши усилия приводят к большим последствиям, и тулупчик был у меня всегда наготове.
Карлсон иззябся и изголодался, но, наевшись плюшек стал разговорчив. Оказалось, что деньги у него все вышли, зато накопились впечатления. Когда мы (и заграничный пропеллер) добрались до места, то оказалось, что Карлсон – вполне толковый инженер. Нет, не гениальный, конечно, а просто аккуратный и хороший. Пропеллер, как оказалось, был сделан из негодных материалов, размеры были не выдержаны, да и изготовлены не из доброкачественного материала. И тогда Карлсон, устроив себе мастерскую прямо на заводской крыше, сделал всё сам.
Но долго ли, коротко ль, а понемногу выяснялось, что вся эта «шведская модель» нашего Карлсона, приносившая свою серьезную пользу там, где нужна была с его стороны настойчивость, и обещавшая ему самому иметь такое серьезное значение в его жизни, у нас по нашей русской простоте все как-то смахивала на шутку и потешение. И что всего удивительней, надо было сознаться, что это никак не могло быть иначе; так уже это складывалось.
Однажды, не желая передвигаться, как все нормальные русские люди, он приделал себе на спину пропеллер, и вздумал летать над дорогой, которая, и впрямь, была у нас непролазна. Конструкция оказалась чрезвычайно мудрёной, и имела такой вид, что Карлсона за глаза прозвали "мордовским богом"; но что всего хуже – эта машина она не выдержала тряски, норовила соскочить со спины, и Карлсон часто возвращался домой пешком, таща у себя на загорбке своё изобретение.
Бывало и хуже: раз он упал в болото и сидел там, пока его вытащили и привезли в самом жалостном виде. Однажды он решил полакомиться мёдом (Карлсон был удивительный сладкоежка, и это было, признаться одной из милых черт, превращавших его в человека, а не в странную шведскую модель), так вот однажды он влез в гнездо диких пчёл, потом, придумал штуку – тащить бревно с гнездом на себе, и в результате всех изрядно напугал этими пчёлами, его самого пребольно покусавшими. Чем-то он напоминал античного героя, что засунул себе за пазуху лисёнка, и будучи прогрызен насквозь, ничем не выдал раздражения. Карлсон покрылся пчелиными укусами, распух, но держался стойко.
Однажды он решил купить лошадь – и то дело, конный вид времяпровождения сейчас в моде, но опять всё пошло наперекосяк.
Лошадь он стал торговать у своего товарища по заводу, спору нет, большого мастера. Человек это был умный и сведущий в металлическом деле, известный также как Лёва или Лёвша Малышов. Славился он не только как знатный мастер по металлу, повелитель румпельштихелей и попельштихелей, но и как первые знаток в религии. Его славою в этом отношении полна и родная земля, и даже святой Афон: был он не только мастером петь с вавилонами, но и знал, как пишется картина "вечерний звон", а если бы посвятил себя большему служению и пошёл бы в монашество, то прослыл бы лучшим монастырским экономом или самым способным сборщиком.



Извините, если кого обидел

История про блины (V)

...Лёвша Малышов показал Карлсону диковину – механическую лошадь, работающую на паровой тяге. Кобылу звали Нимфозория, и как-то никто из нас не считал, что она чем-то, кроме своего парового дыма из-под хвоста, интересна.
Да и дым, если честно говорить, был так себе.
Но Лёвша уверял, что она, дескать, замечательно дансе, и выделывает всякие штуки.
А у Карлсона сразу глаза загорелись, и он начал вынимать деньги. Единственно, что он успел спросить, так это то, подкована ли лошадь.
Оказалось, что нет, но Лёвша обещал это немедленно исправить. Причём положил за это дополнительно пять тысяч. Я, было, очень рассердился, потому что, говорю:
- Для чего такое мошенничество! Лошадь непонятного свойства, куплена за большие деньги, и все еще недостаточно! Подковы, - говорю, - всегда при всякой лошади принадлежат.
Но Карлсон замахал руками и говорит:
- Оставь, пожалуйста, это не твое дело - не порть мне политики. В России жить, по волчьи выть, здесь свой обычай.
К вечеру лошадь доставили Карлсону домой.
Она успешно притворялась живой, но совершенно неспособна была никакого дансе, и даже не двигалась с места. Как не тянул Карлсон механические вожжи, а Нимфозория все-таки дансе не танцевала и ни одной верояции даже в стойле не выкидывала.
Карлсон весь позеленел и пошёл разбираться.
Малышов отвечал смиренно:
- Напрасно так нас обижаете, - мы от вас, как от иностранца, все обиды должны стерпеть, но только за то, что вы в нас усумнились и подумали, будто мы даже вас, человека со «шведской моделью» в голове, выросшего в шведской семье обмануть сходственны, - мы вам секрета нашей работы теперь не скажем, а извольте людей собрать – пусть все увидят, каковы мы и есть за нас постыждение.
Мы собрались, и Малыш гордо указал на копыта своего парового чудовища – и вправду оказалось, что лошадь подкована, да удивительными подковами, на которых были выписаны все четыре тома «Войны и мира», и хватило места даже для удивительного по своей силы стихотворения Фёдора Тютчева «Умом Россию не понять».
Батюшка Филимон воскликнул:
- Видите, я лучше всех знал, что русские никого не обманут. Глядите, пожалуйста: ведь он, шельма, не только чудо-механизм сделал, но оснастил его русской духовностью.
Но мы пристыжено смотрели в пол. Видно было, что бедный Карлсон жестоко и немилосердно обманут, и что его терзала обида, потеря, нестерпимая досада и отчаянное положение среди поля, - и он всё это нес, терпеливо нёс.
Был пристыжен и мастер Малышов, что и сам всё думал: "Что это за чертов такой швед, ей-право, во всю мою жизнь со мной такая первая оказия: надул человека до бесчувствия, а он не ругается и не жалуется".
И впал от этого мастер даже в беспокойство - был он плутоват, но труслив, суеверен и набожен; он вообразил, что Карлсон замышляет ему какое-то ужасно хитро рассчитанное мщение.
Карлсон, меж тем, выучился русскому языку, хоть и не без погрешностей – про него говорили «знал русскому языку хорошо и умело пользовался ею». Кстати, о женском роде...



Извините, если кого обидел