October 6th, 2007

История про "Капитальный ремонт"

Надо сказать, что я уже полгода переписываю книги своей библиотеки - и так бывает, что я, человек, вобщем-то пресыщенный хорошими книгами, часто замираю у книжной кучи - и всё, работа пошла насмарку.
Так часто бывает с книгами не то что солвсем забытыми, но как-то ускользнувшими от общего внимания. Нет, есть ещё люди что помнят Диковского или Сергея Колбасьева, но как-то мир, где этти тексты были ценны, уже провалился в тартарары. Нам остаётся, как описанным Тыняновым людям двадцатых годов, узнавать друг друга по этим тайным, почти масонским знакам. Но мне хочется показывать такие штуки людям с некоторой моралью - с одной стороны, есть нестареющие тексты, а с другой стороны исторический оптимизм: надо вытащить с полки пыльную (у меня пыльная, да) книгу, и показать людям: вот, хороший текст, несмотря на то, что автор забыт, несмотря на то, что его помнят не те и не за то, etc. Я, пожалуй, процитировал бы ещё кусочек "Капитального ремонта" - образец совершенно блестящей русской прозы, чёткой как поворот башенных орудий
Когда я решил показать предыдущий расказ, то вложил книгу в сканер, распознал буквы, но потом полез в Сеть, чтобы проверить, какого числа Соболев родился - и обнаружил почти все его тексты в Сети. Только крякнул.
Правда, Яндекс услужливо мне подсунул "Капитальный ремонт" на сайте lesbo.ru (sic!). Но это что - по соседней ссылке обещают в этом романе " Морские офицеры, линкор, флаги и Петерберг.(!) Пышные описания, красивый стиль". Уж не знаю, что имелось в виду, но я процитирую один фрагмент, что произвёл на меня в юности сильное впечатление:

"Это русское население финского города не похоже на приезжих обывателей. Оно привыкло к особенностям Гельсингфорса, половина из них говорит по-шведски, они принимают как должное газовые плиты, центральное отопление, буфеты-автоматы, финскую честность и уличные уборные, чистые, как часовни. Они воспитывают изящных невест для шведских коммерсантов и для флотских офицеров, колеблясь между числом акций и числом просветов на погонах, так как и акции и просветы имеют равную склонность к увеличению в количестве, а следовательно, и к упрочению благосостояния. Они обставляют гостиные легкой финской мебелью, едят перед супом простоквашу с корицей без сахара, они вешают над крахмальными скатертями овальных столов уютные огромные абажуры и поддерживают в своих квартирах нерусскую чистоту с помощью шведок и финнок-горничных. По вечерам в эти квартиры входят флотские офицеры - статные, высокие, маленькие или толстые, но все одинаково милые, изящные и остроумные; они просят у хозяйки разрешения снять оружие и бросают кортики на столики перед зеркалом в передней. Кортики лежат на полированном дереве грудой, и зеркала отражают слоновую кость и золото их рукояток, переливчатый муар черных портупей.
Если составляется компания, квартиры пустеют, - тогда общество на автомобилях закатывается провернуть в "Фению", "Берс", "Кэмп", "Сосьете". В ресторанах музыка, свет, легкий ужин и легкое вино, провороты веселы, искристы, и близость женщин - интересных, остроумных и непродажных женщин - волнует. Флирты мгновенны, романы молниеносны, отблеск моря лежит на гладком сукне сюртуков и ослепительных уголках воротничков, - море не ждет, море торопит ловить жизнь, радость и женщин. Пусть это море рядом, пусть нет из него выхода в океаны, пусть давно забыл российский флот кругосветные трехгодичные плавания и корабли стоят на рейде, как стояли летом и будут стоять весной, но море зовет, море торопит, вино подогревает романтические мечты, и женщины влюбляются в моряков, и моряки влюбляются в женщин, как будто эскадра утром уходит в океан. Невесты уезжают раньше, а под утро рестораны выбрасывают разделенные проворотом компании: пары, пары, двое, двое - черное пальто и шелковое манто, николаевская шинель и пушистая шубка, черное пальто и голубая шляпка, лейтенанты и жены чиновников генерал-губернатора, жены капитанов второго ранга и мичмана, капитаны второго ранга и блестящие вдовы. Автомобили гудят и шуршат по снегу. Ключи отдельных ходов холостых квартир дрожат в горячих пальцах, автоматические выключатели гасят свет на предварительном поцелуе у двери. В холостых комнатах, в ящиках бесполезных письменных столов - коробки конфет и бенедиктин, на постели - свежее, прохладное белье и далеко на рейде - корабль во льду, завтра потребующий службы, а сегодня дарящий блеск и берег...
Если ж нет холостой комнаты, шоферу говорится: "Большой круг", - и автомобиль не торопясь везет пассажиров кругом города, но пассажиры не смотрят на лунный пейзаж, и шофер никогда не оглянется в окошечко за спиной. Купе автомобиля тесно и уютно, как каюта, мостовые ровны и чисты, как корабельная палуба, и автомобиль катится по ним гладко и легко, как сама лейтенантская жизнь. Маршрут "большого круга" установлен точно, и шофер уверенно поворачивает руль на углах улиц: маршрут жизни так же известен мичманам, и служба поворачивает руль на перекрестках годов уверенно и спокойно. На одном из поворотов лунный луч, переместившись, падает на погон пальто, и над двумя его звездочками сверкает третья - брильянтовая слезка в розовом женском ушке; через полтора года, в первый день пасхи, служба также повернет руль - и третья звездочка на погоне сделает мичмана лейтенантом, и жизнь покатится по другой, такой же чистой и ровной улице. Дорога накатана, повороты заранее известны, и всякая улица имеет свое начало и конец. Лейтенантские и мичманские улыбающиеся губы вбирают в себя женский рот одним и тем же изученным движением. Женщины безвольно расслабляют плечи и туманят взор часто мерцающими ресницами, обозначая этим, что далее сопротивляться они не в силах. Тогда лейтенанты придают лицу хищное выражение всепоглощающей страсти и (задернув занавеску сзади шофера) смелым движением руки распахивают шубку; оттуда вздымаются теплые волны аромата, и руки безошибочно разбираются в складках платья... Все имеет свой маршрут - жизнь, служба, любовь, - везде свои накатанные дороги...
Но снаружи в автомобиль проникает зловоние. Оно отравляет воздух, перешибает теплые ароматы, и шофер резко ускоряет ход, обгоняя темно-красные цистерны ассенизационного обоза: Гельсингфорс пользуется покровом ночи и загородным шоссе также и для очистки города. Лейтенанты и дамы, не изменяя страстного выражения лица, стараются не замечать струи зловония, густой, как мед: есть вещи, замечать которые неприлично. Можно брать руками сокровенные части тела баронессы, но их нельзя назвать своими именами, хотя эти же слова произносятся перед сотней матросов вслух. Жена капитана первого ранга позволит проделать с ней такие вещи, от которых откажется проститутка, но она никогда не простит любовнику, если он выйдет от нее в уборную, не притворившись, что идет говорить по телефону: законы общества непреложны, и нельзя сворачивать с накатанных дорог.
Темно-красные цистерны, отравляя лунный пейзаж зловонием, катятся рядом с автомобилем, разбалтывая внутри себя сочные бифштексы, нежных розовых омаров, землянику, шоколад, зернистую икру, дорогое вино - как назывались все эти разнообразные вещи, недавно еще бывшие украшением ресторанного стола, а теперь неразличимо смешанные в мерзкую зловонную жижу. Старый замшелый финн сидит на цистерне, привычно вдыхая вонь и медленно прожевывая взятый из дому кусок хлеба. Лунный луч, переместившись, падает на его колени, и тогда ярко сверкают три звездочки на этикетке коньячной бутылки, подобранной в выгребной яме, - бутылка, если ее вымыть, стоит пятнадцать пенни, одну седьмую часть его ночного заработка. Старик равнодушно смотрит на обгоняющие его автомобили: шоссе одно, одна дорога, одни и те же ухабы встряхивают роскошное содержимое его цистерны и бесшумных автомобилей...



Извините, если кого обидел

История про Колбасьева

.

Чтобы второй раз не вставать, я расскажу странную историю про Колбасьева, приключившуюся с ним уже после смерти. После фильма "Мы из джаза" слава Колбасьева повсеместна, да вот беда - несколько однобока. Литература как бы отходит на второй план, а это очень обидно.
Но сейчас я задумался о месте его рожения (то что дата его смерти нечёткая - это понятно, она гуляет между 1937 и 1938 по понятным причинам: говорят, что его приговорили к вышей мере, но ничто не мешает канцелярии подарить другую цифру в дате смерти).
Однако половина сайтов пишет что-то вроде: "Репрессии в Красной Армии / Колбасьев Сергей Адамович. 1898 г. р.. уроженец г. Одесса, русский, беспартийный, член Союза советских писателей, окончил Морской корпус, 1920 командир дивизиона канлодок ...", "Конецкий В.В. >> ПАМЯТИ СЕРГЕЯ КОЛБАСЬЕВА. Открытие мемориальной доски в ... Сергей Адамович Колбасьев родился 3(15) марта 1899 г. в городе Одесса в семье дворянина." и т. д.
Даже питерские газеты трубят об Одессе, отдавая ей своего гражданина.
А вот Николай Тихонов в своём предисловии [1] писал: "Автор рассказов о первых моряках. Красного Флота, Сергей Адамович Колбасьев родился в 1898 году в Петербурге в семье коллежского асессора Адама Викторовича Колбасьева. Мать его Эмилия Петровна, урожденная Керауна, чьи родители были выходцами с острова Мальты, передала сыну фамильную склонность к языкам, и он отлично владел впоследствии английским, французским, немецким и дополнительно изучал шведский и фарси.
До поступления в Морской корпус Сергей Колбасьев учился в гимназии Лентовской, считавшейся «красной», потом, по настоянию матери и дяди-моряка, перешел с шестого класса гимназии в Морской корпус".

Всё-таки Тихонову я верил больше, чем массовой сетевой культуре - (и, оказалось, совершенно напрасно).
Мне казалось, чтто разгадка в том, что был у писателя Колбасьева родственник, Евгений Викторович, что действительно родился в Одессе летом 1862 года, а умер 20.11.1918 в Инкермане (Тут история лукава - не знаю, своей ли смертью мог умереть капитан первого ранга в ноябре 1918 года Рассказов этот Колбасьев не писал, зато придумал плавучую мину, водолазный и корабельный телефоны и много всяких полезных в убийственном деле вещей.
Это рассуждение не только о хорошей военно-морской фамилии, но и о том, как мы пишем статьи "с колёс" - быстро сверяясь с Яндексом. И что из этого получается.

Рекомендую так же добавление tugdjae: "Евгений Викторович Колбасьев Сергею Адамовичу не однофамилец, а дядя, и в его судьбе принимал весьма деятельное участие.
А Виктор Колбасьев был одно время прокурором киевским и волынским, а потом более чем на два десятка лет осел в Одессе. И породил шестерых детей, в том числе - трех братьев-юристов и одного - морского офицера. Именно по совету дяди после внезапной смерти отца Сергей Колбасьев поступил в Морской корпус. (Мать его, кстати, работала в военной цензуре). Далее обстоятельства сложились несколько парадоксально: в начале 1918 Морской корпус был закрыт большевиками, Колбасьев получил справку об окончании и был направлен на Северный флот - и служил переводчиком при миссии союзников, которые еще не превратились в интервентов.
Кстати, дочь Колбасьева Галина Сергеевна, пребывает в добром здравии, ей 84 года.
Джазом Колбасьев увлекся в Финляндии, где работал в 1920-е. В коллекции было более 200 дисков.
С датой его смерти действительно масса неувязок, есть свидетельства, в том числе документльные, указывающие на то, что он был жив после официальной даты расстрела (30 октября 1937). Но есть документ о переводе его из тюрьмы на Шпалерной от 9 января 1938. По некоторым сведениям, Колбасьев был отправлен в таймырские лагеря и погиб уже там, в первые годы войны.
Об этом поведал мне составитель двухтомника Колбасьева "Командиры кораблей" Валентин Смирнов".




[1] Колбасьев С. Повести и рассказы. - Л.: Советский писатель, 1958. с. 6

Извините, если кого обидел