September 9th, 2007

История про утро писателя

С утра вышел на покос - как и положено, сперва разулся и прогулялся по родной мураве.
Но время приготовлений ушло - я помолился и пошел посолонь.
Природа теряла последние остатки солнечного тепла.
Простое, вековое русское занятие было в радость. Труд был сладок и приятен - коса-литовка пела, в голове рождались новые замыслы.
Самые удачные строчки за мной записывал Прохор, приставленный ко мне молодым графом.
Гроза набухала над лугом, пахло горьким запахом трав и соцветий, а так же радостным потом крестьянского труда.
За рощицей сели, притомившись, старики-писатели. Дым самосада стелился над полем, распугивая вялых комаров-карамор. Дело у писателей не ладилось - сказывались и немочь и вчерашняя гульба в имении. Пляски с девками не пошли им в прок, и балалаечный звон, казалось, до сих пор стоял у них в ушах. Прохор смотрел на них с крестьянским презрением, а я с жалостью.
Раньше прочих я скосил свой край, но не остановился: ведь приближался курьерский поезд.
Сотня глаз смотрела на меня из окон, полсотни носов сплющились о стекла. Вся русская литература стояла за мной и невозможно было было посрамить ее дурной работой. Пронёсся поезд - молчали жёлтые и синие вагоны, в зелёных плакали от радости и пели.
Прохор у меня за спиной делал озорные знаки проезжающим соглядатаям. Я цыкнул на него между взмахами и он, скорчив постную рожу, подал мне вышитый рушник.
Я остановился и обтер лоб.
Печальный немец Карл Иванович привез мне на сивом мерине крынку с молоком и добрую краюху хлеба. Прочим писателям пришлось докашивать свой удел перед электричками. Да и то: приехал бы какой постмодернист с сенокосилкой - и вовсе погнали бы его в тычки.
День клонился к закату, я усталый, но довольный, под раскаты приближающегося грома, вернулся в имение. Да и то сказать, шел так быстро, что бедный Прохор еле поспевал за мной, неся подмышкой кипу исписанной бумаги.

Извините, если кого обидел

История про крепостных музыкантов

.
Сегодня мы поехали в гости к дядюшке графа. Он зазвал нас на концерт своего крепостного квартета.
Когда я вместе с прочими писателями подъехал, то дворня уже помогала музыкантам тащить инструменты. Так на стульях перед барским домом появились боян, две обычные балалайки, а так же, рядом, воткнули жалом в землю страшную и облупленную контрабас-балалайку.
Когда первый мелодичный звук пронесся над остывающей землей и растворился в кисельном тумане, мы побросали стаканы и вышли на веранду.
Только один старый писатель Фирсов, что вечно на всё и всех дулся, сказал что ему милее унылый напев зурны. Он отказался слушать балалайку и ушел в поля ловить пауков и скорпионов.
Музыканты были похожи на чертей. Особенно один горбоносый балалаечник, что со зверским лицом щипал свой инструмент.
- Ай, наяривай! - крикнул дядюшка, и все пустилось в пляс.
Тут уж и мне было не устоять. Я сноровисто вынул из китайской вазы розу, и, зажав в зубах, повел в танце своячницу графа.
Прелесть что это был за танец! Столько в нем было русской души... Право, почти столько же, сколько в расписной матрешке, мистическом прихвате русских колдунов и ворожей.
Чудо что это был за танец, прямо хоть святых выноси.
Нам уже переменили три розы, а я еще был полон сил. Впрочем, все давно притомились, и мои конфиденты велели закладывать.
Я, однако, решил остаться у дядюшки - с тем, чтобы назавтра сходить на вальдшепов.
Впрочем, старого писателя Фирсова там просто забыли.

Извините, если кого обидел