July 19th, 2007

История уже не про Долгорукова, а про Кони.

.

Есть такая знаменитая статья А. Ф. Кони, что называется «Некоторые вопросы авторского права. Об авторском праве на письма и дневники» Эта статья – фрагмент большого текста “Авторское право” в “Новом энциклопедическом словаре” Брокгауза и в неё Кони пишет: «Наши действующие гражданские законы (приложение к статье 420 первой части Х тома Свода законов), говоря о праве собственности на произведения наук и словесности, прямо относят к ним частные письма, записки и другие бумаги, очевидно считая их литературными произведениями... Нельзя, конечно, отрицать, что в дневнике могут быть лирические места..., но это встречается как исключение и имеет, так сказать, интимный характер. Главное содержание писем и дневников - события личной жизни и данные, подчёрпнутые из текущей действительности и притом, по большей части, интересные лишь для самого пишущего или его корреспондента. Если в них и встречается вымысел, то это не поэтическое творчество, а просто фактическая ложь или болезненный самообман, который психологи называют "мечтательную ложью"... На ведение дневников чрезвычайно падки молодые люди… Дневник ведётся в том по преимуществу возрасте, когда человеку, вступившему или вступающему в сознательную или самостоятельную жизнь, особенно свойственно скитание мысли и то, что Достоевский называл «бунтом души»… Всякий, кому – как, например, судье – приходилось близко знакомиться с дневниками, знает как быстро и несоответственно силе толчка реагируют их авторы на горести, прозу и шероховатости практической жизни, как легко «в той комнате незначащая встреча», улыбка, показавшаяся презрительною, бессодержательная, но кудрявая фраза, косой взгляд, мягкий упрёк, настойчивый совет и т. п. вызывают в дневниках целые страницы излияний, ропота на судьбу, негодования на людей и презрения к ним, отчаяния за своё будущее, гнева на деспотизм окружающих, мечты о необходимости покончить с собой, попыток радикального разрешения всех мировых вопросов, начиная с Бога и кончая семьёй».
Понятно, что отношение к авторскому праву сто лет назад было иное, и копья ломались совершенно иными способами. Да это и не интересно. Интересно сам разговор о письмах, дневниках и записных книжках. Интересен он именно потому, что одно плавно перетекает в другое. Понятно, что у дневниковой записи обязательно есть дата, или какое-то сообщение, дату заменяющее – но нет подписи. Подпись, меж тем, обычный атрибут письма. Даты в письме часто может и не быть, а вот письмо без подписи настораживает.
Записная книжка – это что угодно, лишённое обязательности и даты и подписи. Отчего-то считалось, что опубликование писателем записных книжек при жизни – некоторое хамство, претензии на величие. Помрёшь, дескать – вот и будем публиковать – если достоин.
У Кони, впрочем, есть продолжение: «Из толстой книжки писем Тургенева можно, без всякого ущерба для содержания, извлечь maximum четыре-пять страниц, могущих остановить на себе внимание; из фолиантов переписки Якова Грота с Плетнёвым можно извлечь ещё меньше; письма Достоевского, изданные и собранные Страховым, представляют непрерывную цепь забот о гонораре и об уплате мелких долгов. …Точно то же – и даже в большей мере - приходится сказать о дневниках, в которых приходится почти всегда предполагать недостоверное освещение обстоятельств действительности под воздействием мечтательной лжи или восприимчивого ко внешним впечатлениям возраста лица, ведущего дневник».
Писал и я дневник на какой-то загадочный сайт. Сначала мне там обещали каких-то бесплатных часов, то есть не бесплатных, а как бы в качестве оплаты за эту писанину.
Ну, Бог с ними, с часами – беда в том, что этот сайт наполнился руганью каких-то загадочных еврейских людей, что всё что-то делили, да не могли поделить. При этом еврейские люди обзывали друг друга вполне понятными русско-татарскими словами. Я был похож на человека, которого по ошибке пригласили на свадьбу с мордобоем.
Сергей Эйзенштейн писал дневник, поминутно переходя с русского на немецкий, а с немецкого – на английский. Тому могут быть разные объяснения: например, есть наивное желание в личном дневнике написать что-то "по-иностранному", чтобы кто-то не понял. (Понятно, что компетентные органы, если что - прочитают всё, а вот домашние, может и не ознакомятся с чем-то. Но шила не утаишь – оно лезет из поисковых систем, как из полиэтиленового пакета. И публичные дневники - спресованная жизнь.
Но, на самом деле они всё время балансируют на грани публичности, кокетничают и призывают восхитится. Их очень, очень много.
Миллионы, нет, сотни тысяч дневников, или даже десятки дневников что пишутся сейчас в соседних домах и колмнатах. Интересно, что думает горничная в отеле, что заглядывает в мой дневник с чужими для неё буквами, или даже не чужими, если дело происходит в Болгарии или Греции. Ворох чужих закорючек, быстрый взгляд как взмах тряпкой – и она начинает стелить постель.
Такая закорючка надобна обществу точно так же, как и сам этот маленький частный хуй.



Извините, если кого обидел