July 18th, 2007

История про Долгорукова

.

Вышли мемуары Долгорукова. Петр Владимирович был вообще очень интересный персонаж - он был кривоног, его подозревали в авторстве знаменитого подмётного письма о Пушкине-рогоносце, был он весьма скверного характера, и сразу занял в обществе место генеалогического летописателя, и, по совместительству, письменного сплетника. Собственно, Долгорукий был ходячий таблоид (только без tableau). Нет, не верно - он был генеалогический сплетник. С 1859 г. жил за границей и, когда дело дошло до выяснения отношений с правительством, не вернулся обратно. За это он был лишен всех прав состояния и признан изгнанным из России (С Долгоруким поучительная история: он был, разумеется, совершенно неприличен для своего времени. Респектабельностью тут не пахнет Но, одновременно, (и это говорят другие мемуаристы) его это общество осаждало - с подлинными и настоящими документами о благородстве происхождения.
Все норовили попасть в дворянские описи - своего рода список Шиндлера для потомков. Собственно и суд был из-за того, что В. обнаружил в письме Долгорукова записку, что за 50.000 он вставит любые документы в опись дворянских родов. Через несколько лет князь умер, Долгорукий стал говорить, что покойник лгал, ну и завертелась судебная машина.
. Историю о судебном разбирательстве по поводу его торговли генеалогической рекламой я опускаю). Вся его жизнь - забавный пример того, что всякий протест и уязвлённое самолюбие превращаются потом именно в хорошо продающийся продукт. Его пригрел Герцен (у меня есть впечатление, что именно с Герцена берёт некоторые свои жестов Березовский). Под конец жизни (он умер в 1868) Долгорукий поругался и с Герценом, для которого писал какие-то брошюры, и кончил жизнь в Швейцарии.
Такое впечатление, что часть его бумаг была потом украдена русскими агентами.
Но это всё повод к рассуждению. Мне всё время казалось, что в забытом сейчас романе Булата Окуджавы "Путешествие дилетантов", именно ему был посвящён пассаж о публикации семейных тайн. Сейчас я перечитал это место в романе и понял, что это случай ложной памяти. Окуджава пишет о письмах и дневниках, ведь дневники давно уже стали публичными высказываниями. Тут интересна стилевая разница между записными книжками и дневниками.«…Наше блистательное увлечение письменным словом началось в середине екатерининского царствования. Некто вездесущий смог вдруг уразуметь, что посредством этого инструмента можно не только отдавать распоряжения, или сообщать сведения о своём здоровье, или признаваться в любви, но и с лихвой тешить своё тщеславие, всласть высказываясь перед себе подобными. Боль, страдания, радости, неосуществимые надежды, мнимые подвиги и многое другое — все это хлынуло нескончаемым потоком на бумагу и полетело во все стороны в разноцветных конвертах. Наши деды и бабки научились так пространно и изысканно самоутверждаться посредством слова, а наши матери и отцы в александровскую пору довели это умение до таких совершенств, что писание писем перестало быть просто бытовым подспорьем, а превратилось в целое литературное направление, имеющее свои законы, своих Моцартов и Сальери. И вот, когда бушующее это море достигло крайней своей высоты и мощи, опять некто вездесущий зачерпнул из этого моря небольшую толику и выпустил её в свет в виде книги в богатом переплете телячьей кожи с золотым обрезом. Семейная тайна выплеснулась наружу, наделав много шума, причинив много горя, озолотив вездесущего ловкача. Затем, так как во всяком цивилизованном обществе дурной пример заразителен, появились уже целые толпы ловкачей, пустивших по рукам множество подобных книг, сделав общественным достоянием множество надушенных интимных листков бумаги, где души вывернуты наизнанку. С одной стороны, это не было смертельно, ибо огонек тщеславия терзает всех, кто хотя бы раз исповедался в письме, но, с другой стороны, конечно, письма предназначались узкому кругу завистников или доброжелателей, а не всей читающей публике, любящей, как известно, высмеивать чужие слабости тем яростнее, чем больше их у неё самой... Collapse )