July 5th, 2007

История про тёмные ночи.

.

Ну, всё. Я, честно говоря, ничего не хотел говорить об Олимпиаде, и вот почему - во-первых, мне не хотелось говорить под руку тем людям, что по моему мнению, искренне заблуждаются, думая, что Большой Спорт - это хорошо, что спасём Олимпиадой подростков от наркомании, ударим ей по бездорожью и разгильдяйству. Это хорошие простые люди, и бюджеты они не пилят.
Во-вторых, что говорить, когда я, в общем, всё сказал здесь и вот здесь и жизнь как-то нового противоречивого не подкидывает. Я ведь так называемый большой спорт не люблю - холодной брезгливой нелюбовью.



Извините, если кого обидел

История про то, что Америка латина не пенис канина

.

- Это все неправда, - сказал Клопов. - Я выдумал про медный взгляд
сейчас, вот тут, сидя с вами на скамейке. Я, видите ли, разбил сегодня свои часы,
и мне все представляется в мрачном свете.


Даниил Хармс. Медный взгляд.


…Никогда я не любил станции метро, где на одной платформе сходятся поезда разных направлений и веток. Вечно все перепутаешь, уедешь не туда, окажешься ночью в ледяной пустыне, опоздаешь на собственную свадьбу...
Так оно и вышло. Посмотрели на меня медным взглядом, да так, что я, перепутав все, уехал ещё дальше в чужую, совсем ненужную сторону. А ведь человек – хрупкий сосуд, будто тонкая фарфоровая чашка – вот она свалилась с полки, и летит, но уже понятно, что ничто её не спасёт. С медным взглядом ровно тоже самое – как учил нас один поэт, если человек взглянул на другого человека медным взглядом, то уж рано или поздно он неминуемо убьёт его. И вот я очнулся на пустынном мраморном паркете, оттого, что правильный милицейский человек сказал мне:
- Пора.
И я осознал свою трагическую ошибку: ночной поезд увез меня в те места, где ближе Шатура и Рязань ближе и свистит ветер в промзонах.
- Надо сваливать, - подумал я.
- Сваливай, - добро сказал мне милицейский человек, подслушав скрипучий ход моих ночных мыслей.
Ночные милицейские люди Москвы всё равно что шаманы. Мне рассказывали про одного такого. К нему на станции метро «Сокол» выше Спаситель. Спаситель был пьян и шёл по перрону, предлагая всем огромную сушёную рыбу, в народе называемую воблой. Не всякий будет в таком случае перечить, а ночной милиционер не испугался, отнял рыбу и отправил Спасителя обратно, туда, откуда тот взялся – в адскую черноту тоннеля, к Гильгамешу и гигантским крысам-мутантам. Я считаю, что этот милиционер был круче, чем Великий Инквизитор. Да и этот тоже был неплох, несмотря на то, что фуражка у него была задом наперёд.
Вокруг была темень и ветер.
Я был изгнан из транспортного рая в уличный ад и торопиться было некуда
В тот момент, когда ты оказываешься один на один со своим городом, главное - не суетиться. Сочтя финансы, я пошел на шашлычный чад. Это была особая шашлычная – для своих, для тех, кому принадлежит город Москва по ночам – людям в оранжевых жилетах, караульным продавцам, ремонтникам и непонятным людям в кепках. Там курили люди, сидя на корточках, а за палатками стоял на огне казан - для своих. Толстый восточный человек в вязаной шапочке, натянутой до ушей, давал указания своим подчинённым.
Я взял пайку и притулился за столиком, открутив на полную мощность громкость в телефоне. Телефон мне служил тем, чем служили в моём детстве кассетные магнитофоны - их носили на плече, прогуливаясь по улице. Телефон играл Баха, но быстро ссучился и пошёл играть, всё, что было рядом с Бахом. Наконец, внутри него возникла пауза и далёкий человек сказал раздельно, под овации:
- El pueblo unido…
Овации прервали его, но он продолжил: - jamás será vencido…
Толстый в шапочке метнулся ко мне, и я пожалел о том, что рядом нет продолговатого тяжелого, но он попросил:
- Сделай громче, а?
- Громче не будет, - угрюмо ответил я.
Он всё равно подсел ко мне - что ж, имел право, он был тут хозяином. И вдруг он запел - на хорошем испанском, отбивая такт пальцами по пластику стола:

De pie, cantar
que vamos a triunfar.
Avanzan ya
banderas de unidad.
Y tú vendrás
marchando junto a mí
y así verás
tu canto y tu bandera florecer,
la luz
de un rojo amanecer
anuncia ya
la vida que vendrá…


Оказалось, что у него в Душанбе был интернациональный клуб, и чилийские политэмигранты пели эту песню со школьной сцены. Да и у меня были в жизни чилийские школьники - правда, родители их были чином повыше и осели в столице. Но и мои чилийцы не сказать, чтобы были довольны новой родиной.
Одно я помнил точно – как все они умели ненавидеть. Новую власть в своей прежней стране они ненавидели четко и яростно. Можно много говорить о чикагской школе, монетаризме, политике и корпорациях - но, когда исчезнет твой отец или твою мать найдут на дороге за городом с дыркой в голове, все абстракции пропадают.
Спустя много лет я по-прежнему жил в местности, что была насыщена захиревшими домами успешливых советских людей. Часть этих людей сгинула в никуда, иные поднялись, и живут теперь в специальных местах под Москвой. Ну а часть вымерла без партийной манны, сыпавшейся когда-то в специально отведённых местах. Хоть народ и недолго водили по пустыне переходного периода, но уж какая там манна…
Эти люди вросли в свои норы, как кроты, и их видели редко. Но как-то я шёл на службу, и вдруг услышал вопрос в спину:
- А пончо-то у вас настоящее?
- Настоящее, - ответил я. - А что?
И только тогда я повернулся на голос. Сзади стоял аккуратный человек лет семидесяти, очень примерного вида - в старинном гэдээровском плаще, перетянутым плащёвым же ремнём, в шляпе с узкими полями, чистой рубашке и древнем аккуратном галстуке.
Смотрел на меня этот человек, и, не слыша вопроса, продолжал:
- Не из Чили?
- Нет, - ответил я безнадёжно.
- Да... - махнул рукой человек и протянул скорбно: - Да... В Чили-то мы облажа-а-ались...
И ушёл он куда-то в бок, исчез, успев, однако, в двух словах, рассказать мне всю свою биографию и второй том учебника «История СССР».
Мы с таджиком были из другого теста, два других обломка империи, которые случайно соединились и две стороны скола совпали в точности. Так совпадают два осколка только что разбитой чашки: совпасть-то они совпадут, да чашки не вернёшь. Кто-то давным-давно поглядел на нас медным взглядом.
Оказалось, что он жил в девяносто третьем в Курган-Тюбе и мы могли видеть друг друга. Впрочем, какая в девяносто третьем в Курган-Тюбе была жизнь?
Он вдруг сказал:
- А я вот так до Латинской Америки не добрался. А мог бы, я пять лет учил язык.
- А я вот не выучил. Америка Латина, патриа о муэрте.
- Кому теперь рассказывать про Серхио Ортегу и радиостанцию «Магальянес» - не девкам же с дороги? – Он кивнул в сторону отработавших своё девушек. Девушки сосали химические коктейли из банок, закинув натруженные ноги на пластиковые кресла. - А ты долго там жил?
- Долго, отвечал я, потому что там и вправду время текло медленно, как сметанная кровь гевеи. Я качался в гамаке, смотрел на океан и курил кривую пахучую сигару. Сигары действительно были изрядно вонючи и чадили, будто пароходы, что пришли сюда за бананами. Иногда ко мне подплывала черепаха и смотрела на меня круглыми добрыми глазами. А по вечерам ко мне заходил Команданте Рамон де Буэнофуэно Гутьеррес и играл со мной в шахматы. В эндшпиле его жена, Мария-Анна-Солоха Гутьеррес, сверкая мне своими негритянскими глазами, делала мне загадочные знаки под столом. На шее у неё горело монисто из человеческих зубов, оправленных в чистое золото.
По утрам мы с Команданте упражнялись в стрельбе из пистолета. У меня пистолета не завелось, хотя в этих местах они заводятся в кармане быстро – как плесень от тропической сырости. Мы стреляли по бутылкам - я рисовал на них углём мужей своих бывших жён, а он – американских президентов. Потом, привесив пистолет к поясу, он уезжал проверять нужные революции плантации коки, а я читал его жене Тютчева и Заболоцкого. Под утро снова ко мне приходила мудрая черепаха, на панцире которой была вырезана не то карта древних кладов, не то места захоронения промышленных отходов. Там же было короткое слово - не мой ли предшественник, купец Артёмий Потрясин, прошедший сельву и мальву, оставил его черепахе на память в некоей четверти одного из канувших в Лету веков.
Я купил на Центральном рынке этого городка пончо – в этих краях это почётная и героическая одежда, названная так в честь знаменитого народного героя Пончо Вильи, страстного борца против испанских колонизаторов. Это он поднял инков и панков, чтобы они умерли стоя, а не жили на коленях.
Закутавшись в него, я сидел сычом на берегу океана и разглядывал вновь появившуюся черепаху.
- Патриа о муэрте, вот в чём правда, сестра, - говорил я черепахе ласково. - Поняла, старая?!
Событий было мало. Впрочем, иногда на лужайку перед домом приходил павлин - биться с туканом. Я всегда был на стороне последнего. Тогда и Солоха Гутьеррес высовывалась из окна, в струях не то муссона не то пассата пело монисто у неё на шее, да клацали человечьи зубы на ветру.
- Ха, - таджик почесал затылок.- Складно.
Тут он снял шапочку и вытер голову полотенцем, и тут я увидел, что у него нет ушей – так, обрубки. Понятно, что тогда, в девяносто третьем, он был за юрчиков, когда пришли вовчики. Я тогда не любил и тех, и других, но уж юрчики были невпример ближе.
Таджик внимательно посмотрел мне в глаза, и вдруг спросил:
- А у тебя как с регистрацией?
Я ответил, что все нормально, давно живу.
- Жаль, - он вздохнул. И это была искренняя жалость, оттого, что он не мог сделать мне липовую бумагу. Но не меня любил этот таджик, а свою молодость, отзвучавшую гитарной струной. Мы курили, и я спросил его, чем он занимается – так просто, из вежливости.
- Травой, - ответил он. – Нет, ты не понял, дурак. Я траву сажаю, тут, на газонах. Страшная трава, как резиновая. Поедешь на Савеловскую?
- Ясно дело, поеду.
И мы забрались в совершенно кинематографический «ЗиЛ», на кабине которого в конвульсиях билась жёлтая лампочка. За рулём сидел хмурый таджикский соплеменник в оранжевом жилете.
- Давай, поставь снова, а? – сказал хозяин ночной Москвы, и мы понеслись по пустым проспектам, под хор раненных птиц:

De pie, cantar
que vamos a triunfar.
Avanzan ya
banderas de unidad…


Я раздухарился и вторил ему по-русски, что, дескать, пора, вставай разгневанный народ, к борьбе с врагом готовься патриот. Разумеется, и о том, что в единстве наша сила, и мы верим, мы знаем, что фашистов ждет могила.
Верхний город спал - спали мои собутыльники Пусик, Лодочник и Гамулин. Спали мои родственники и сослуживцы, а вокруг шла ночная жизнь – грохотали асфальтоукладчики, полыхало огнями ночное строительство и остовы будущих домов на фоне светлеющего неба напоминали пожарища. Это был тайный город, не от того, что он прятался от кого-то, а оттого, что его не хотели замечать.
На востоке, где-то над заводскими кварталами розовело, били сполохи, и набухала гроза. Рассвет боролся с тучами – и непонятно было, кому – свету или сумраку уступать дорогу.



Извините, если кого обидел