May 27th, 2007

История про некоторую пользу

.

Случай Довлатова очень важен, для всякого, кто рассматривает литературу как своё нынешнее занятие. Но это не касается харизматических проповедников, писателей-учителей, у них свои правила. Я говорю о честных писателях рассказчиках историй.
Это мастеровому нужно задумываться над тем, что он пишет, гению на всё наплевать – он портит девок, валяется пьяный в канаве, и, оставив горсть стихотворений, умирает под капельницей. А вот ремесленнику надо учиться.
Надо задуматься, над некоторыми обстоятельствами, потому что это часть ремесла.
Довлатов чуть не идеальное пособие для современного писателя средних лет.
Во-первых, нужно понять, как обстоят между тобой и твоим лирическим героем. Попросту - с тем человеком, что говорит «Я» в твоих текстах. Надо выстроить с ним отношения - а это куда сложнее, чем выстроить супружеские отношения, да. Потому что читатель вечно провоцирует рассказчика слиться с героем, и всё время врать, как человека вернувшегося с рыбалки.
Во-вторых, нужно сообразить, где грань выдуманного – потому что хоть ты кричишь каждый раз, что никого не хотел обидеть, этого всё равно не услышат, а, услышав – не поверят. И бояться надо не трёх ребят, что встретят тебя в подъезде (с ними-то можно договориться), а почтальона, что заставит тебя расписаться в судебной повестке.
В-третьих, нужно опасаться русского алкогольного мифа. Алкоголизм закреплён за русским писателем, но кроме пьянства есть немало других пороков. И какой выбрать – тоже вопрос. И человек, крепко и много пьющий, будет высосан читателем как стакан. Некоторые сожаления будут высказаны обществом по поводу безвременной кончины, но если хочешь её отдалить, надо быть осмотрительным (а это многих разочаровывает).
В-четвертых, это вопрос твоей группы, который нужно разрешать всё время. Это всё время компромисс. И можно, конечно, говорить и писать что думаешь, но тогда не удивляйся, что это никому не нужно.
Много что можно извлечь из внимательного чтения Довлатова, если ты не просто читатель, а идёшь за ним след в след.



Извините, если кого обидел

История про Валдай

.

Ехал среди лесов и везла меня одна молодая девушка (брат её пил да курил на переднем сиденье). Работали они на Мосфильме и теперь снимали на Валдае фильм по роману Головачёва "СМЕРШ-XXI".
Приь этом девушка вполне здраво пересказывала мои статьи десятилетней давности (которых, понятно, не читала) - о том, что признание писателя должно быть только в спарке "книга-фильм". Я, правда, прибавлял, что у фантастов этот дуэт превращается в трио: книга-фильм-игра.
Но я не о том - выбор Головачёва Кончаловским вполне показателен: есть у В.В. что-то этакое, что сближает его навсегда с фильмом "Обитель зла", причём так, что никакая нахуй Мила Йовович в русском варианте не нужна.
Ух, веселье! Там ведь классический набор - герой считается погибшим при транспортировке психотронного оружия. Напарник-предатель рвётся к мировому господству. Две бабы, разумеется. И всё это безобразие, включая пригожих ддевок, заставляет героя бросить как Холмсу своих пчёл в Суссексе и навести порядок в этом прекрасном и яростном мире.
Да только мне вот непонятно, что за Головачёв без проповедей в духе Даниила Андреева, а если там есть весь этот регулюм, то как его переварит кончаловский.
А игру Головачёву сделают быстро - чай не STALKER. Прямо на движке от DOOM.





Извините, если кого обидел

История про разговоры DCCCLXV

- Вчера пришёл Арбитман. Надел белые тапочки, пошёл по коридору… Я дождался, пока он сядет в кресло, и мимоходом говорю:
- Вот, кстати, это - тапочки Ван Зайчика. Хорошие тапочки, да.
Они, впрочем, уже начали действовать – точь-в-точь, как отравленная гераклова туника. Было поздно – и Арбитман решил умереть красиво и ничего не стал отвечать. Только ужасная гримаса кривила его лицо.
- Жестокий Вы, Березин! Разве можно так с Ромой? Его же апоплексический удар мог хватануть!
- Ничего, не хватил. Живым ушёл - у меня свидетели есть.
- В этом я не сомневался. Но обязан был отметить Вашу жестокость. В любом случае - начало обнадёживающее.
- Не знаю. Продолжения пока не случилось. У меня вступило в спину. Пришлось выпить водки и закусить опрятамию
- "Опрятамию" - это очепятка или по-научному? А у меня в качестве закуски виноград и арахис. И хрен бы с ним, с Быстернетаком.
- Ну с ними целых два хрена - действующий и сотленный.
- Как я посмотрю, Вы сегодня настроены особенно философически!



Извините, если кого обидел

История про разговоры DCCCLXVII

.

- Там не было никакого стихотворения. Не было и нет.
- Есть-есть! Не надо грязи!
- Ковровые ворсинки на теле были, порезы бритвой были, а стихотворения не было!
- Нет, есть. Есенин Эрлиху его суёт.
- Я смотрел внимательно, вроде не сует. Неужто осмотрелся? Я все-таки протестую! Же аккузе! Есенина - канделябром? Он что - катала? Куда подевалась верная рукоять нагана?
- Тише! Молчите! Вы что, захотели, чтобы вас нашли висящим на коаксиале?
- Молчу, молчу.



Извините, если кого обидел

История про разговоры DCCCLXVIII

.

- Мариенгоф в этом фильме хотел от Есенина котлетой откупиться. Сам Россию продал, а Есенину- котлету. Сука.
- Слушайте, а вот сцена с девушкой, которую они позвали постель греть, за котлету, а сами сидели отвернувшись, и она на них якобы обиделась - вошла? Такая дивная могла бы быть сцена. Впрочем, что это я...
- А где это там?!!
- У Мариенгофа где-то. Я уже сейчас точно не помню, но точно есть.
- Эге!
- Ага! Ну там не очень-то велик выбор, либо "Мой век", либо "Роман без вранья". Скорее даже "Роман", по интонации. Жалко мне, что я так давно этого не перечитывала - сейчас бы взять, но нельзя, нельзя!
- Я думаю, что имеется в виду вот что: "Но до конца зимы все-таки крепости своей не отстояли. Пришлось отступить из ванны обратно - в ледяные просторы нашей комнаты.
Стали спать с Есениным вдвоем на одной кровати. Наваливали на себя гору одеял и шуб. По четным дням я, а по нечетным Есенин первым корчился на ледяной простыне, согревая ее дыханием и теплотой тела.
Одна поэтесса просила Есенина помочь устроиться ей на службу. У нее были розовые щеки, круглые бедра и пышные плечи.
Есенин предложил поэтессе жалованье советской машинистки, с тем чтобы она приходила к нам в час ночи, раздевалась, ложилась под одеяло и, согрев постель ("пятнадцатиминутная работа!"), вылезала из нее, облекалась в свои одежды и уходила домой.
Дал слово, что во время всей церемонии будем сидеть к ней спинами и носами уткнувшись в рукописи.
Три дня, в точности соблюдая условия, мы ложились в теплую постель.
На четвертый день поэтесса ушла от нас, заявив, что не намерена дольше продолжать своей службы. Когда она говорила, голос ее прерывался, захлебывался от возмущения, а гнев расширил зрачки до такой степени, что глаза из небесно-голубых стали черными, как пуговицы на лаковых ботинках.
Мы недоумевали:
- В чем дело? Наши спины и наши носы свято блюли условия...
- Именно!.. Но я не нанималась греть простыни у святых...
- А!..
Но было уже поздно: перед моим лбом так громыхнула входная дверь, что все шесть винтов английского замка вылезли из своих нор».
Правда, про котлеты там речи не было.
- Именно. Вы палочка выручалочка и находилочка – спасибо. Это все-таки "Роман"? А на жалование советской машинистки ну хоть одну-то котлету можно было купить!




Извините, если кого обидел