May 10th, 2007

История про две дуэли - раз.

.

Специально для Дубровина расскажу эту историю, потому как планы на этот текст у меня сильно изменились.
История русской литературы знает две главные дуэли (и Лермонтов для меня из этого ряда выпадает). Нет, понятно, что кроме Лермонтова и Грибоедова, которому попали в мизинец, дуэлировали десятки литераторов.
Но две дуэли как бы начинают и замыкают русскую литературу – первая принадлежит Золотому, а вторая – серебряному её веку. В первой всё по-настоящему, корчится Пушкин, хочет прекратить мучения и у него отнимают пистолет. Вторая – внешне кажется хуйнёй какой-то а не дуэлью. Волошин с Гумилёвым выезжают в те же края и палят друг в друга из антикварных пистолетов.
Меж тем, эти дуэли именно что парны – и одна отражение другой. (Тут может быть целый ряд сентиментальных метафор: Луна, как символ Серебряного века светит отраженным светом, и вот Золотой век отражается в этом происшествии… Тьфу, не буду).
В романе Ильи Сельвинского «О, юность моя!» есть такой герой – поэт Беспрозванный. Ему около шестидесяти, он персонаж скорее комический – хлопотливый и суетливый. К главному герою приходит женщина, в которую он влюблён – приходит, что его собирается арестовать врангелевская контрразведка.
Но старый поэт никак не даёт ей этого сказать, и все слушают его рассказ, как «прочитав однажды в журнале «Аполлон» стихи Черубины де Габриак, я влюбился в нее заочно и послал ей пламенное письмо. В ответ получаю совершенно возмутительную записку от Гумилева: «Болван! Эта женщина — литературная мистификация».
Был в это время в Симферополе поэт Максимилиан Волошин. Я показал ему эту записку. Волошин расхохотался.
«Ну, хорошо, - говорю.- Пусть мистификация, но почему «болван»?» - «Потому «болван», что Гумилев сам оказался в дураках. Вот как было дело».
И Волошин стал мне рассказывать: «Бродили мы однажды с Андреем Белым по берегу моря в Коктебеле. Глядим - трупик ската. Вы видели когда-нибудь ската? Он похож на серый туз бубен с хвостом, напоминающим напильник. Андрей говорит: «А ведь у него, в сущности, монашеское одеяние. Голова с капюшоном, остальное — ряса. Как могли бы звать такого монаха?»
«Габриэль»,— говорю я.
«Нет. Пусть это будет его фамилией: Габриак. Даже де Габриак. А имя у него такое: «Керубино» — от древнееврейского «херувима».
«А что, если это женщина? Прекрасная молодая женщина, унесшая тайну в монастырь?».
«О! Тогда ее будут звать Черубина де Габриак». «Превосходно. А какие стихи могла бы писать такая женщина?»
Начали сочинять, перебивая друг друга и пытаясь нащупать характер этой загадочной монахини. В конце концов настрочили несколько стихов. Одну строфу я помню наизусть:
И вновь одна в степях чужбины, И нет подобных мне вокруг... К чему так нежны кисти рук, Так тонко имя Черубины?
Отдали переписать одной девушке, у которой был изящный почерк, и отправили в журнал «Аполлон». Там стихами заведовал тогда Гумилев. Ну, Николай мгновенно сошел с ума, тут же, немедля напечатал их и прислал Черубине на адрес нашей девушки пламенное объяснение в любви. Тогда мы с Андреем решили продолжать нашу игру. Ответили на его письмо со всей сдержанностью, на какую способна молодая монахиня с прошлым, и дошли до того, что по приезде в Петербург вызвали Гумилева от ее имени в ателье художника Головина. Гумилев бросился на свидание, точно акула на железный крюк. Но когда его привели в мастерскую, он увидел в креслах меня, Алексея Толстого и Маковского. Бедняга начал озираться. Тут я встал, подошел к нему и произнес:
«Позвольте отрекомендоваться: Черубина де Габриак»,
«Негодяй!» — закричал взбешенный Гумилев.
Я ударил его по физиономии.
«Раздался мокрый звук пощечины!» — сказал Толстой, цитируя Достоевского.
Гумилев тут же вызвал меня на дуэль»… Достали пистолеты, карту, выехали за город к Новой Деревне, - всё как полагается. Толстой выбрал в рощице лужайку, которая показалась ему наиболее удобной, и пошёл к ней удостовериться в ее пригодности для такого романтического дела. Был он в цилиндре и в черном сюртуке. Шел очень серьезно, почти олицетворяя собою реквием, и вдруг провалился по бедра. Когда же вылез, оказался весь, извините, в вонючей тине: лужайка была свалочным местом.
- Ну, вы понимаете, - продолжал в совершенном восторге Аким Васильевич, - что после этого ничего серьезного быть уже не могло».
Это удивительная каша из подлинных деталей, деталей выдуманных и сочинённых обстоятельств.
Но дело в том, что никакого Гумилёва в то время в природе не могло существовать – его как бы не было. О нём не говорили, как о родственнике, лишённом благословения. Если бы его вывели в расход где-нибудь в Москве на Коммунарке или в Крестах летом тридцать седьмого – ещё как-то можно было надеяться на возвращения. Но его расстреляли при жизни Ленина, в ещё непорочное революционное время.
И видимо, с этим было связано то, что про дуэль Волошина и Гумилёва знали все и всегда, но это знание совершенно безумно – будто сотня людей передралась разом, и хором, наперебой рассказывают о произошедшем.

Куда более популярный другой Илья – Эренбург, в своей хронике «Люди. Годы. Жизнь» поведал об этой истории так: «Вдруг откуда-то появилась талантливая молодая поэтесса Черубина де Габриак. Ее стихи начали печататься в “Аполлоне”. Никто ее не видел, она только писала письма редактору С. К. Маковскому, который заочно в нее влюбился. Черубина сообщала, что по происхождению она испанка и воспитывалась в католическом монастыре. Стихи Черубины похвалил Брюсов. Все поэты-акмеисты мечтали ее встретить. Иногда она звонила Маковскому по телефону, у нее был мелодичный голос. Никто не подозревал, что никакой Черубины де Габриак нет, есть никому не известная талантливая поэтесса Е. И.Дмитриева, которая пишет стихи, а Волошин помогает ей мистифицировать поэтов Петербурга. В Черубину влюбился и Гумилев, а Макс развлекался. Возмущенный Гумилев вызвал Волошина на дуэль. Макс рассказывал: “Я выстрелил в воздух, но мне не повезло — я потерял в снегу одну галошу...” (Е. И. Дмитриева продолжала и впоследствии писать хорошие стихи. Незадолго до своей смерти С. Я. Маршак попросил меня приехать к нему. Он говорил мне о судьбе Е. И. Дмитриевой, рассказывал, что в двадцатые годы написал вместе с Елизаветой Ивановной несколько пьес для детского театра — “Кошкин дом”, “Козел”, “Лентяй” и другие. Пьесы эти вышли с именами обоих авторов. Потом Е. И. Дмитриеву выслали в Ташкент, где она умерла в 1928 году. В переиздании пьес выпало ее имя. Самуила Яковлевича мучило, что судьба и творчество Е. И. Дмитриевой, бывшей Черубины де Габриак, неизвестны советским читателям. Он советовался со мной, что ему следует сделать, и я вставляю эти строки как двойной долг и перед С. Я. Маршаком, и перед Черубиной де Габриак, стихами которой увлекался в молодости)».
Комментаторы тут же его поправляют: «О событиях, предшествовавших ссоре Волошина с Гумилевым, рассказывается в “Истории Черубины” и в “Исповеди” самой Черубины де Габриак (Е. И. Дмитриевой). На месте дуэли Волошина и Гумилева действительно была потеряна галоша. Но в газетных отчетах о дуэли (начиная с 23 ноября 1909 г.) нигде не называлось имя потерявшего галошу, нет его и в воспоминаниях участников дуэли (А. Н. Толстого, М. А. Волошина, М. А. Кузмина, А. К. Шервашидзе) Это подтверждает в своих воспоминаниях и К. С. Маковский, выдвигая наиболее правдоподобную версию о том, как такая деталь впоследствии связалась с именем Волошина: “Всевозможные “вариации” разыгрывались на тему с застрявшей в глубоком снегу калоше одного из дуэлянтов. Не потому ли укрепилось за Волошиным насмешливое прозвище “Вакс Калошин”? Саша Черный писал:

Боже, что будет с моей популярностью?
Боже, что будет с моим кошельком?
Назовет меня Пильский дикой бездарностью,
А Вакс Калошин — разбитым горшком”


Учитывая, что стихотворение Саши Черного “Переутомление”, откуда взята процитированная С. Маковским строфа, было напечатано в “Сатириконе” еще 18(31) мая 1908 года, легко понять, почему “публика” считала, что именно Волошин потерял галошу на дуэли. “На самом деле, - продолжает Маковский, - завязнувшая в снегу калоша принадлежала секунданту Гумилева Зноско-Боровскому”.

Схожу пока на кухню.


Извините, если кого обидел

История про две дуэли - два.

.

... Я продолжу. Пафос мой как раз в том, что общественное знание о лежащем на поверхности событии всегда смутно и клочковато. Что удивительно, так это то, что та дуэль была действительно известна и освещалась тогдашней прессой практически в режиме реального времени (насколько тогда это было возможно.
О ссоре поэтов тут же написали газеты. Сразу же после дуэли о ней написали газеты петербургские, а с запозданием на несколько дней – провинциальные. Были опубликованы десятки статей фельетонов и эпиграмм.
Но если вернуться назад, то дело было так: "Летом этого года Гумилев приехал на взморье, близ Феодосии, в Коктебель. Мне кажется, что его влекла туда встреча с Д., молодой девушкой, судьба которой впоследствии была так необычайна. С первых же дней Гумилев понял, что приехал напрасно: у Д. началась как раз в это время ее удивительная и короткая полоса жизни, сделавшая из нее одну из самых фантастических и печальных фигур в русской литературе.
Помню, в теплую, звездную ночь я вышел на открытую веранду волошинского дома, у самого берега моря. В темноте на полу, на ковре, лежала Д. и вполголоса читала стихотворение. Мне запомнилась одна строчка, которую через два месяца я услышал совсем в иной оправе стихов, окруженных фантастикой и тайной.
Гумилев с иронией встретил любовную неудачу: в продолжение недели он занимался ловлей тарантулов. Его карманы были набиты пауками, посаженными в спичечные коробки. Он устраивал бои тарантулов. К нему было страшно подойти. Затем он заперся у себя в чердачной комнате дачи и написал замечательную, столь прославленную впоследствии поэму «Капитаны». После этого он выпустил пауков и уехал".

Правда Толстой, который всё это пишет, подвирает, как и во всех своих мемуарных текстах – Алексей Варламов комментирует это так: «Д. приехали в Коктебель не порознь, а вместе, и заканчивая ролью каждого из этой троицы. Д. - это Елизавета Ивановна Дмитриева, слушательница "про-Академии" на башне у Вячеслава Иванова. Гумилев был знаком с ней еще по Парижу с 1907 года, а Толстой познакомился в феврале 1909-го в Петербурге. После перенесенного в детстве туберкулеза костей и легких, она немного прихрамывала, была полновата, но на некрасивом ее лице удивительно смотрелись пронзительные глаза. Ее женскую судьбу нельзя было назвать обделенной, скорее наоборот - мужчин тянуло к ней. Иоганнес фон Гюнтер утверждал, что "она не была хороша собой, скорее - она была необыкновенной, и флюиды, исходившие от нее сегодня, вероятно, назвали бы "сексом". Когда Дмитриевой было 13 лет, ее добивался некий теософ, оккультист и сладострастник, а жена этого деятеля устраивала Лизе сцены ревности. Во время описываемых событий 1909 года у нее был жених Всеволод Васильев, отбывавший воинскую повинность и в дальнейшим ставший ее мужем, сама она безответно и беззаветно любила Волошина, а ее любви домогался Гумилев. У Лизы-хромоножки, как будто сошедшей из романов Достоевского, от такой жизни голова шла кругом: "Это была молодая, звонкая страсть… Те минуты, которые я была с ним, я ни о чем не помнила, а потом плакала у себя дома, металась, не знала. Всей моей жизни не покрывал Н. С., и еще: в нем была железная воля, желание даже в ласке подчинить, а во мне было упрямство - желание мучить. Воистину он больше любил меня, чем я его. Он знал, что я не его невеста, видел даже моего жениха. Ревновал. Ломал мне пальцы, а потом плакал и целовал край платья. В мае мы вместе поехали в Коктебель…"».
Но в Коктебеле был ещё и Волошин, и вот всё заверте… Почувствовав себя лишним, Гумилёв уехал (В некоторых вариантах рассказа его попросила это сделать Дмитриева).
Далее произошла история с Черубиной.
Кстати, не меньше путаницы с тем, что послужило прообразом имени. Сам Волошин утверждал, что морской корень был подобран не на пляже, а долго ждал своего часа в кабинете, и потом был подарен Дмитриевой. С ней Волошин долго придумывал ему имя, копаясь в «чертовских святцах» (Полунинин утверждает, что это Имеется в виду популярная в то время книга «Демономания» Жана Бодена (1530-1596)) и «наконец, остановились на имени "Габриах"). Это был бес, защищающий от злых духов».

Минуем историю собственно литературной мистификации.
Всё тот же Гюнтер, поэт и переводчик, живший в Петербурге, в своих воспоминаниях "На восточном ветру", утверждал, что неравнодушная к нему Дмитриева призналась в том, что она-то и есть Черубина де Габриак. Другие воспоминатели говорят, что именно он-то и был двигателем интриги, приведшей к дуэли - пересказывая одним слова других, он рассорил Гумилёва с Волошиным. Биограф Гумилёва пишет, что Гюнтер: "не преминул поделиться этим открытием с Кузминым и, видимо, пытался узнать что-то о Дмитриевой от Гумилёва. Гумилёв, который к этому времени окончательно разорвал отношения с Лилей, отозвался о ней не очень лестно. Слова Гумилёва Гюнтер донес до самой Дмитриевой. Он же в ноябре на заседании Академии стиха на «башне» Вячеслава Иванова поведал о том, кто такая Черубина де Габриак. Гумилёв, конечно, был сильно обижен на Дмитриеву, но как человек благородный посчитал поступок Гюнтера, выдавшего тайну, недостойным честного человека, о чем и сказал ему. Между ними произошла крупная ссора, и они расстались навсегда. А позже и Кузмин рассказал всё о Черубине в редакции «Аполлона». Но главным итогом этой мистификации и разоблачений оказалась драма между Гумилёвым и Волошиным.
Волошин, у которого продолжался роман с Елизаветой Дмитриевой, узнал, по-видимому, все от того же Гюнтера, что Гумилёв отзывался о его любовнице как о легкомысленной женщине и интриганке. Конечно, Максимилиан вспылил. Еще в октябре он пытался на заседании Академии стиха нагрубить Гумилёву в присутствии И. Ф. Анненского, В. И. Иванова, В. А. Пяста, П. П. Потемкина, но ему не удалось вывести из себя Николая Степановича.
Сама Дмитриева тоже подогревала страсти. Ей казалось, что ссора между двумя известными поэтами (чем бы она ни кончилась) возвеличит ее до уровня «инфанты».
Волошин, импульсивный и неуравновешенный, толстый и неуклюжий, не знал, как вывести Гумилёва из себя, чтобы показать ему, как он его ненавидит.
16 или 17 ноября у Гумилёва с Дмитриевой состоялся разговор. Встреча оказалась не очень удачной. Елизавета Ивановна старалась уязвить самолюбие поэта. Дмитриевой нужен был повод для ссоры, чтобы рассказать Волошину, какой негодяй Гумилёв. И она решает разыграть спектакль на четверых в доме ее подруги Лидии Павловны Брюлловой" - далее в биографии Гумилёва приведена цитата из воспоминаний Дмитриевой: "В понедельник ко мне пришел Гюнтер и сказал, что Н. С. на "Башне" говорил бог знает что обо мне. Я позвала Н. С. к Лидии Павловне Брюлловой, там же был и Гюнтер. Я спросила Н. С., говорил ли он это. Он повторил мне в лицо. Я вышла из комнаты".
Но следует помнить, что эта книга Полунина, в общем апологетическая, как и положена серии "Жизнь замечательных людей". Автор явно сглаживает роль Гумилёва и не менее явно говорит, что Волошин и Дмитриева - интриганы и подлецы.



Снова ушёл на кухню, но не обнаружил искомого. В расстройстве ушёл спать, продолжу после.

Извините, если кого обидел

История про две дуэли - три.

...Варламов же, как биограф Алексея Толстого, задаётся неразрешимым вопросом, кто прав, кто виноват: «Гумилев, оскорбивший Дмитриеву словами (и с мужской точки зрения за дело - а как иначе назвать "хочу обоих"?), Волошин, который нанес ему тяжелую пощечину... Имел ли право Гумилев дурно отзываться о Дмитриевой? Справедливо ли ударил Волошин Гумилева? Толстой в 1921 году клялся: "Я знаю и утверждаю, что обвинение, брошенное ему, — в произнесении им некоторых неосторожных слов — было ложно: слов этих он не произносил и произнести не мог. Однако из гордости и презрения он молчал, не отрицая обвинения, когда же была устроена очная ставка, и он услышал на очной ставке ложь, то он из гордости и презрения подтвердил эту ложь"…
В конце концов, совершенно непонятно, что именно сказал Гумилёв, и, возможно, за "отозвался не очень лестно" и "легкомысленная" стоит нечто (и наверняка) что-то другое. 1909 год не 1809 - и повод для пощёчины должен быть несколько более серьёзен.

Маковский замечает: "Вот чему лично я был свидетелем... Хозяин мастерской куда-то вышел, а гости разбрелись по комнате, где ковром лежали на полу очередные декорации, помнится - к "Орфею" Глюка. Я прогуливался с Волошиным, Гумилев шел впереди нас, с кем-то из писателей. Волошин казался взволнованным. Вдруг, поравнявшись с Гумилевым, не произнося ни слова, он размахнулся и изо всей силы ударил его по лицу могучей своей ладонью. Сразу побагровела щека Гумилева, и глаз припух. Он бросился было на обидчика с кулаками. Но его оттащили - не допускать же рукопашной между хилым Николаем Степановичем и таким силачом, как Волошин. Вызов на поединок произошел сразу же..."
Дальше долго и путано (повторяя обстоятельства пушкинской дуэли) обговариваются правила дуэли, Гумилёва наконец уломали стреляться на пятнадцати шагах.
Тут надо оговориться, что за пару лет до этого Гумилёв дважды собирался свести счёты с жизнью, таскал с собой кусок мышьяка величиной «с половину сахарного» и т. д. То есть, для него всё было более чем серьёзно, и отношения со смертью у него были куда более близкие, чем у жизнелюба Волошина.
Настало слякотное 22 ноября 1909 года. Сразу начались эстетические безобразия – по дороге машина Гумилёва застряла, нагнали противники. Общими усилиями секундантов и дворников машину вытащили, потеряв пресловутую галошу – но дуэльный кодекс валился к морским чертям-габриакам.
Толстой пишет: «Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилёв, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил пятнадцать шагов, просил противников встать на места и начал заряжать пистолеты. Пыжей не оказалось, я разорвал платок и забил его вместо пыжей, Гумилёву я понес пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, черным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нем были цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, — взял пистолет, и тогда только я заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В., стоявшего, расставив ноги, без шапки. Передав второй пистолет В., я по правилам в последний раз предложил мириться. Но Гумилёв перебил меня, сказав глухо и недовольно: "Я приехал драться, а не мириться"».
И вот на счёт «три» Гумилёв стреляет, но у стрелявшего одновременно с ним Волошина – осечка, сам он вспоминал: «...Гумилёв промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него. Не попал...
». Гумилёв требует стрелять снова, и снова у Волошина осечка.
Полунин в вышеупомянутой биографии Гумилёва пишет о дальнейших событиях: «После второго выстрела князь Шервашидзе крикнул Толстому: «Алеша, хватай скорей пистолеты!» К Волошину подбежал граф Толстой, выхватил у него из рук пистолет и выстрелил в снег. Гашеткой графу ободрало палец. Гумилёв тут же стал настаивать: «Я требую третьего выстрела!» Секунданты начали совещаться и, так как никто из них не хотел смерти поэтов, единодушно ему в этом отказали. Толстой предложил дуэлянтам подать друг другу руки, но оба поэта отказались и разошлись навсегда. Гумилёв так и не простил обиды, хотя судьба и даровала им в конце жизни Николая Степановича еще одну встречу.
Почему же не попал с пятнадцати шагов (а по другой версии — с двадцати пяти шагов) в Волошина хорошо стрелявший Гумилёв, если он действительно стрелял серьезно? По признанию Толстого, его отец насыпал в пистолеты двойную порцию пороха, тем самым усилилась отдача при выстреле и существенно уменьшилась точность попадания. И опытность при этих условиях не играла никакой роли.
Но Гумилёв этого так и не узнал.
Дуэль окончилась. Гумилёв молча поднял шубу, перекинул ее через руку и пошел к своему автомобилю...».
Дело о дуэли попало в окружной суд – на Руси ведь дуэлянтов судили. Гумилёва суд присудил к неделе ареста с отбыванием на квартире, Волошина - к одному дню. Со всех - секундантов и участников - взяли по десяти рублей штрафу. Впрочем, если б кто-то попал в своего противника – вышло иначе. Не говоря уж о том, что никто из дуэлянтов не служил - по военному ли, по гражданскому ли ведомству. А карьера поэта не разрушается таким способом.

Что из всего этого следует? То, что дуэль произошла вовсе не из-за Черубины, а из-за Дмитриевой. Далее: мы не знаем, и, видимо, не узнаем, что именно сказал про Дмитриеву Гумилёв. Ход дуэли описан достаточно подробно очевидцами – это в советское время он мог быть мифологичен, но когда в восьмидесятые годы прошлого века были републикованы сотни мемуаров, он давно перестал быть тайной.
Правда, наблюдателю часто нужно, чтобы стало понятно – кто лучше, кто хуже. «Мы показали вам драму «Пиф-паф», охотник и заяц – кто прав, кто не прав?». В случае с дуэлью 1909 года – тоже самое. Тут существуют две проблемы – первая возникает в ттот момент, когда с привычками 2007 года начинают судить о привычках 1909. Эти социальные привычки и знаки разные, и дажк одни и те же слова имеют разный вес.
Вторая проблема заключается в некотором неосознанном обожествлении Гумилёва (особенно это заметно после романа Успенского и Лазарчука «Посмотри в глаза чудовищ». Они-то написали его хохоча, а вот народу действительно нужен был интеллектуальный рыцарь. Не всему народу, а именно читающей интеллигенции, которой нужен не Иван-дурак, а всё-таки Иван-царевич.
Но в самом желании она от народа не отличается.
На одной из современных картин лицо Гумилёва вписано в икону Егория Победоносца, и лик его светел и проч., и проч. Меж тем, при прикосновении к кумирам, как говорил Флобер, позолота часто облезает. Если внимательно рассматривать жизнь и поведение Гумилёва, то они выходят вовсе не иконописен. Часто он смешон, часто - неловок. Иногда и вовсе мне кажется, что похож на невротика. Что ж с того? Он живой человек, а не рыцарь-функция.
Достоинства всех в этой истории сомнительны, но они вполне вписываются в стиль времени.
И, наконец: это действительно зеркальное отражение пушкинской дуэли. Только это вовсе не возвращение трагедии фарсом.
Недаром, участники ищут антикварные пистолеты, долго не находят нужные, наконец обретают у барона Мейендорфа пистолеты пушкинских времён, с графированными именами прежних дуэлянтов (Понять бы, кстати, куда они потом делись). Они как бы подчёркивают преемственность, а получается, что подчёркивают различие.

Это такая публичная нагота в деле чести - все всё знают, все видят. За день до дуэли "Русское слово" пишет о пощёчине - и всем уже тогда всё ясно. В день же дуэли отчёт печатает "Новое время", "Вечерний Петербург" и "Столичная молва", на следующий день выходит фельетон в "Биржевых ведомостях", который называется "Галоша. Вместо некролога".
Это напоминает диалоги с самоубийцами на крыше, что транслируются в прямом эфире.
Это первая дуэль как "объект таблоида".
Важно и то, что участники дуэли, за исключением Гумилёва, а особенно просто лица, что были знакомыми участников, стараются своими шутками заговорить ужас происшедшего: цивилизация пришла к тому, что честь и смерть обесцениваются окончательно, становятся поводом к сетской хронике, что по определению бесчеловечна.
То есть, пушкинская трагедия возвращается ещё большей трагедией – и войти заново в реку Золотого века русской литературы невозможно. Новая дуэль происходит в Петербурге, который описывался Алексеем Толстым как город апокалиптический: «То было время, когда любовь, чувства добрые и здоровые считались пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали и, как отравленные, припадали ко всему острому, раздирающему внутренности.
Девушки скрывали свою невинность, супруги - верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения - признаком утонченности. Этому учили модные писатели, возникавшие в один сезон из небытия. Люди выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными».
На фоне этических экспериментов Серебряного века эта история не выдающаяся – просто самая известная. И потому тоже ничего весёлого в ней нет. Часы урочные бьют независимо от поэтической суеты, отсчёт начат, и с этого ноябрьского утра пять лет до мировой войны и восемь – до взятия Зимнего.


Извините, если кого обидел

История про две дуэли - четыре.

.
Это собственно, посткриптум. Ознакомится с общей информацией могут обратится к хорошей книге Вострикова [1]. Это действительно приличная книга - правда, охватывает она период от Онегина до Базарова.
Дуэли, понятное дело не прекратились и в начале ХХ века - и даже расцвело перед Октябрьской революцией. Причём во время этого безумного финдесьекля распространились дуэли "американки" - то есть, самоубийство по жребию. Ср., кстати, чудесный рассказ Александра Грина, в котором к учёному приходит женщина, и вызывает его на дуэль. Её муж не смог вынести своей неуспешности - всё, над чем он работал, по случайности было открыто главным героем. "Хорошо, - отвечает учёный. - По жеребию выпьем эти две пробирки. В одной мгновеная смерть, а в другой - чудесный элексир вечной жизни. Он способен восстановить даже тело, раздавленное поездом". Женщина в ужасе убегает.
У Грина есть ещё один рассказ о дуэли с человеком из партии «Осеннего месяца», то есть в прозрачном намёке на лидера «Союза 17 октября» А. И. Гучкова, известного бретера. Всё дело в том, что Александр III в 1894 году разрешил поединки чести. Существовал приказ по военному ведомству № 118 от 20 мая 1894 года, так и озаглавленный: «Правила о разбирательстве ссор, случающихся в офицерской среде». При этом правила самих поединков гуманизировались, и если не были кодифицированы, то исполнялись по неписанным правилам (согласно офицерским судам чести). "С 1876 по 1890 год до суда дошло лишь 14 дел об офицерских дуэлях (в 2 из них противники были оправданы); с 1894 по 1910 год состоялось 322 дуэли, из них 256 — по решению судов чести, 47 — с разрешения войсковых начальников и 19 самовольных (до уголовного суда не дошла ни одна из них). Ежегодно происходило от 4 до 33 поединков в армии (в среднем — 20). По данным генерала Микулина, с 1894 по 1910 год в офицерских дуэлях участвовали в качестве противников: 4 генерала, 14 штаб-офицеров, 187 капитанов и штабс-капитанов, 367 младших офицеров, 72 штатских. Из 99 дуэлей по оскорблению 9 окончились тяжелым исходом, 17 — легким ранением и 73 — бескровно. Из 183 дуэлей по тяжелому оскорблению 21 окончилась тяжелым исходом, 31 — легким ранением и 131 — бескровно. Таким образом, гибелью одного из противников либо тяжелым ранением заканчивалось все же незначительное число поединков— 10—11% от общего числа. Из всех 322 дуэлей 315 состоялись на пистолетах и только 7 — на шпагах или саблях. Из них в 241 поединке (т. е. в 3/4 случаев) было выпущено по одной пуле, в 49 — по две, в 12 — по три, в одной — по четыре и в одной — по шесть пуль; дистанция колебалась от 12 до 50 шагов. Промежутки между нанесением оскорбления и поединком колебались от одного дня до... трех лет(!), но чаще всего — от двух дней до двух с половиной месяцев (в зависимости от длительности разбора дела судом чести)» (Владимир Хандорин, "Дуэль в России").
Самыми показательными литературными описаниями позднего периода я считаю чеховскую "Дуэль" и купринский "Поединок" (Они, кстати, так же зеркальны друг другу).
Как ни странно, были попытки дуэлирования и в Красной Армии (Сперва, как рефлексия на царскую армию ( "Нет-нет, да и вскочит прыщик на здоровом теле революции. Одним из таких прыщиков был случай дуэли в Красной Армии. История дуэли заурядна и проста до скуки. Два красных командира, оба кавалера Красного Знамени. Оба по уши влюблены в одну. Ревность. Ссора. Роща. Роковой выстрел и бесполезная смерть одного из героев. Суд осудил оставшихся в живых участников дуэли <...> Дуэль из-за женщины! Дуэль в Красной Армии! Как это не вяжется с укладом нашего нового быта. Как это пахнет гнилью старого строя, пресловутыми понятиями о чести, отжившими и чуждыми духу пролетарского общества!.. Свершившийся факт - продукт нового прилива мещанства, вызванного обстановкой НЭПа. Следует принять срочные меры к ограничению молодежи от ее вредного влияния" (Газета "Красное знамя". N 158) . , затем, видимо, как рефлексия на Пушкина и Лермонтова). Несколько раз я встрречал упоминания о том, что в середине тридцатых годов в связи с введением персональных воинских званий, будет восстановлен и армейский дуэльный кодекс. Были случаи дуэлей и во время войны, но это дело быстро ператили военные трибуналы. К тому же в Красной Армии уже не было того сословного кодекса чести, как в прежнем офицерском корпусе.
В послевоенное время дуэль и вовсе не могла быть непародийной - это наглядно иллюстрирует "Пушкинский дом" Битова.





___________________________________
[1] Востриков А. Книга о русской дуэли. – СПб. Издательство Ивана Лимбаха, 1998. – 278 с ISBN 5-89059-017-0



Извините, если кого обидел