April 3rd, 2007

История про фантастов (ХХ)

.

Воспоминание о Собесском расстроило многих. Мы уселись в холле у лестницы, пребывая в том перевозбужденном состоянии, которое часто бывает на Конвентах, то есть, когда одним фантастам уже нечего пить, а другие этого уже делать не могут. И вот один человек, о котором мы знали только, что он работает в «Живом Журнале», взял щепотку табаку, набил трубку, и сказал:
- Это что! Самые странные и страшные существа – это фантастические критики.
Я с недоумением слушал эти слова – ало того, что я не читал писателей, так читать критиков мне и вовсе никогда не пришло бы в голову. А этот человек, видать, любил и знал своё дело и не гнушался ничем.
Меж тем он, закурил и начал расскывать свою историю: «Начну прямо с того, что давным-давно я был влюблен в одну прекрасную юзершу. И вот, на крыльях любви я решил покинуть один из Конвентов на день раньше – лишь для встречи с ней. Я поехал домой, от недостатка денег пробираясь автостопом. Вместе со мной поехал и критик Журавлёв, соблазнивший меня ночёвкой у своего брата – тоже критика, но по фамилии Иссыккулев. Мы нашли его родной посёлок в странном состоянии. Дело было в воскресенье - день, когда придорожные жители предаются всяческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из палёных стволов и драками с дальнобойщиками, а сейчас царила тишина.
Мы постучались в дом критика Иссыккулева.
- Входи, - сказал мне Иссыккулев, оглянувшись на брата - входи, москаль, и пусть не пугает тебя наша печаль; прости за стихотворную лучину, ты её поймешь, когда узнаешь её причину.
И он рассказал, что их отец, человек по фамилии Горчев, человек нрава беспокойного и неуступчивого, как-то снял со стены длинный турецкий кальян, и, накурившись и сказал:
- Я хочу поохотиться на поганого пса Алибекова (так звали местного бандита-чеченца). Ждите меня десять дней, а если я вернусь позже, не впускайте меня в дом.
В день, когда мы приехали, кончался срок, назначенный Горчевым, и мне было нетрудно понять волнение его детей.
То была дружная и хорошая семья. Журавлёв, был человек строгий и решительный. Брат его, Иссыкулев, был вспыльчив и резок. Жила с ними так же сестра, фантастическая женщина фантастической красоты. В ней, кроме этой красоты, во всех отношениях бесспорной, поражало отдаленное сходство с моей прекрасной дамой. И вот, мы все сидели во дворе за столом, на котором для нас были поставлены пиво и чипсы. Девушка играла в какой-то квест; её невестка готовила ужин для детей, игравших тут же в манеже; Иссыккулев крутил чёрный ус и что-то насвистывал, Журавлёв был озабочен и молчал.
В каждом углу избы стояла по конной статуе Святого Георгия с деревянным копьями в руках…
Вскоре я позабыл и о моих хозяевах, и о предмете их тревоги. Молчание продолжалось ещё несколько минут.
Но вот часы на бензоколонке медленно пробили восемь. Едва отзвучал первый удар, как мы увидели человеческую фигуру, появившуюся, как герои фантастического романа, прямо из леса. Это был высокий старик с лицом бледным и строгим; двигался он с трудом, опираясь на палку.
- Что ж это, - крикнул старик, - никто не встречает меня?
Но пастуший пёс, но едва только завидел Горчева, начал выть.
- Что с этим псом? - спросил старик, серчая все более. - За десять дней, что меня не было, неужто я так переменился, что собственный мой пес меня же и не узнал?
Пес, не переставая выл.
- Застрелить его! - крикнул Горчев. - Это я приказываю!
Журавлёв не пошевелился, а Иссыккулев со слезами на глазах взял отцовский автомат, и короткая очередь отбросила к забору несчастное животное.
Тем временем настала ночь, я хотел заснуть, но не мог. Журавлёв заснул и храпел так, что стены чуть не сотрясались. В эту минуту кашлянул ребёнок, и я различил голос старого Горчева, он спрашивал:
- Ты, малый, не спишь?
- Нет, дедушка, - отвечал мальчик, - мне бы с тобой поговорить.
- А, поговорить со мной? А о чем поговорить?
- Ты бы мне рассказал, как ты воевал с чеченцами!
- Я, милый, так и думал и принес тебе маленькую винтовку. Снайперскую!
- Ты, дедушка, лучше дай сейчас - ведь ты не спишь.
Мне словно послышался отрывистый глухой смех старика, а ребенок распахнул окно, а потом вскрикнул.
- Вставайте, вставайте! - закричал я что было мочи. Журавлёв проснулся.
- Скорей беги, - крикнул я ему, - он унёс мальчика!
Мы все вышли из дому и немного погодя увидели Журавлёва, который возвращался с сыном на руках. Он нашел его на трассе. Старик же исчез.
Я не мог заснуть, а когда сон начал туманить мне голову, я вдруг словно каким-то чутьем уловил, что старик приближается. Я открыл глаза и увидел его мёртвенное лицо, прижавшееся к окну. Collapse )

История про фантастов (XXI) - на бис.

.

…Но это ещё ладно - я видел переводчика Харписова с его женой. Они приехали на сходку писателей из города Ленинграда, города, меняющего свои названия как перчатки.
Сам переводчик Харписов был мужчина видный, крупный и развитой, а на груди у него горела медаль за взятие острова Даманского – небольшая, но из чистого золота. На этой медали щерился Мао Цзедун, и все знали - чуть что, Харписов станет переводчиком оккупационных войск на Севере России. Всё дело в том, что переводчик Харписов был чистый китаец, хоть и жил в Петропавловской крепости, слева от входа, рядом с рестораном. К сожалению, я не мог оценить переводов Харписова, так как ничего не понимал ни в китайском языке, ни в его книгах.
Жена переводчика Харписова делала писателям Доклад и Наставление. Даже я пришёл слушать Доклад и Наставление – хотя побаивался жены переводчика. Однажды она сделала мне такой типель-тапель, что карьера моя рухнула, финансовое благополучие закончилось, дети мои просили милостыню рядом с Павелецким вокзалом, а издатели при одном упоминании моего имени сразу начинали корчить рожи и утробно хохотать.
Да и в этот раз, увидев меня издали, она сказала мужу:
- Харписов, ударь, пожалуйста, писателя Березина в живот!
Но я обладал острым слухом и, вовремя притворившись гостиничным служащим, бодро подхватил чей-то чемодан, да и понёс его к выходу.
Фотограф Митрич специально попросил меня показать ему этих людей, потому что его предупредили, что если он их сфотографирует, то будет ему плохо. Его выведут на снег и расстреляют, не дав даже надеть ботинки.
А мужчине без ботинок помирать, как без предсмертного слова.
Потом я решил, что терять мне нечего, и всё-таки пошёл слушать Доклад и Наставление. Жена переводчика Харписова вышла на трибуну, а на трибуне, надо сказать, расправил крылья мохнатый коронованный орёл, и всё прочее было очень тревожно и государственно. Итак, она вышла на трибуну, упёрлась локтем, положила щёку на ладонь и посмотрела в потолок.
Зал затрепетал.
Жена переводчика Харписова посмотрела в зал и сказала:
- Все вы пидорасы.
В зале началось шевеление.
- И то, что вы пишете - срань господня! Да и вся современная литература...
В зале начался ропот и брожение.
- А уж про советскую литературу и говорить нечего! Да! Вы, упыри, попробуйте отличить Трифонова от Бондарева? А? (она начала горячиться) А Бондарева от Трифонова? Вам покажи твёрдый шанкр, вы его от мягкого отличите? Нет, скажите? Мудло! Писали б лучше! Работали б над текстом, я бы вам тогда слова дурного не сказала бы.
Брожение в зале усилилось, там проверяли сказанное и возмущались. Фотограф Митрич бегал между рядами, сильно возбуждённый и щёлкал ценным фотографическим аппаратом.
Начали задавать вопросы. Первым встал такой невзрачный человек, который ездит на все конференции Он посещает симпозиумы по биологии, съезды стоматологов, конгрессы историков и сходки писателей. И понятно, что его везде пиздят – неясно, откуда он приехал на этот раз, но голова у него была покрыта пластырем, а челюсть прилеплена скотчем. Сам он делал доклад под названием «Трансцидентное и трансцидентальное». Этот человек задал вопрос и говорил так долго, так, что фотограф Митрич успел пробежать мимо меня три раза. Наконец, отпизженный прервался, и тогда жена переводчика Харписова посмотрела на него ласково и сделала неуловимое движение. Когда мы посмотрели туда, где был человек с пластырем, всех стало тошнить, а уборщица этого пансионата уволилась. Причём даже не сдала казённые халат и швабру, а посмотрела на это место, развернулась и ушла куда-то по тропинке среди сугробов.
Потом выступило несколько оппонентов – но их и вовсе было не жалко. Во-первых, некоторые были из других городов, а другие и вовсе зажились. Кстати, назывался Доклад и Наставление совсем не так, как вы подумали, а «Эстетические ориентиры и Новая творческая нравственность».
Вечером устроили бал. Все подходили к жене переводчика Харписова и целовали ей бледное колено. Оно распухло, кожа на нем посинела, несмотря на то, что несколько раз переводчик Харписов появлялась возле этого колена с губкой или гигиенической салфеткой и чем-то душистым обтирал сакральный символ. Надо сказать, что некоторые сначала не хотели целовать – оправдывались разногласиями, ломались и гнулись. Но им быстро объяснили что к чему.
В общем, мы отделались малой кровью. Только ночью переводчик Харписов с женой зашли в номер к фотографу Митричу, перевернули там всё вверх дном и спиздили ценный фотографический аппарат, что бы никаких снимков точно уж не осталось. Но я считаю, что Митричу ещё повезло – куда хуже стоять без ботинок в снегу и выкрикивать дурацкие лозунги перед смертью.



Извините, если кого обидел