February 23rd, 2007

История про лектора

.

Что давно наш лектор журнал не удалял. И, кстати:

ЛЮБОВЬ КАРЛСОНА




Карлсон медленно летел над городом Метрополитенском.
Издали он был похож на спутник-шпион – с прижатыми к корпусу руками, лицом, закрытым маской и вспыхивающим изредка в свете фонарей кругом пропеллера.
Только одна золочёная буква «К» горела у него на груди, как знаменитая надпись на стене перед пирующими в погребе Ауэрбаха бездельниками.
Однако странное движение привлекло внимание Карлсона – кто-то сидел на шпиле кафедрального собора.
Карлсон снизился и увидел, как некто, затянутый в чёрную кожу, с загадочным шариком во рту пилит крест на соборе. Кожаный человек, орудуя пилкой для ногтей, почти достиг желаемого – крест держался на честном слове.
В этот момент Карлсон схватил кожаного за руку. Это был его город, его район, это был тот базар, за который отвечал Карлсон перед мирозданием.
Но тут же летающий герой получил удар зонтиком в лицо. Еле увернувшись, он атаковал – завязалась борьба не на жизнь, а за честь. Вдруг Карлсон сорвал с головы кожаного человека его маску. Перед ним была девушка несказанной красоты, очень похожая на совратившую его в детстве няню.
- Как тебя зовут, - хрипло крикнул он, переводя дыхание. – Откуда ты, прелестное дитя?
- Зови меня Мэри.
Они стояли над городом, не размыкая смертельных объятий.
- А зачем тебе крест? – прервал он затянувшееся молчание.
- Люблю всё блестящее… - ответила она и потупилась.

И вот, добравшись до замка Карлсона, они шли по гулкой анфиладе комнат – мимо гобеленов ручной работы и животных, изображённых на китайских вазах кистью неизвестного маляра.
- А кто это стучит? – спросила внезапно Мэри.
Действительно, вдали раздавался стук топора.
- А! – Карлсон рассмеялся - Это мой хороший друг, младший приятель, товарищ Малыш. Он у меня мотоциклы чинит. Если починит шестьсот шестьдесят шесть мотоциклов, то сможет отбросить коньки и конечность в придачу.
Над городом шёл вечный дождь, молнии били там и тут, электризуя влажный и душный воздух Метрополитенска.
Но этого не замечали Мэри и Карлсон.
Простыни были смяты и влажны. Штаны Карлсон повесил на люстру, и пропеллер, жужжа, исполнял роль вентилятора. Вещи Мэри были разбросаны по всей комнате, а зонтик воткнут в цветочный горшок.
Он обнял её всю, и его губы были везде. Карлсон жадно целовал Мэри в трогательную ямочку под подзатыльником, и она скрикивала, смыкая ножки на его спине…
И вот уже, утомлённая голова Мэри лежала на груди Карлсона.
Карлсон погладил её гладкие и блестящие как у куклы волосы, и, глядя в потолок, спросил:
- Это ведь на всю жизнь, правда?
- Конечно на всю жизнь, – согласилась Мэри. – По крайней мере, пока ветер не переменится


Извините, если кого обидел

История про котов (хорошо забытое старое)

.

ЧЁРНЫЙ КОТ


По утрам старший оперуполномоченный пел в сортире. Он распевал это своё вечное, неразборчивое тари-тара-тари тари-тари, которое можно было трактовать как «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, и вместо сердца пламенный мотор, малой кровью, могучим ударом» - и всё оттого, что старший оперуполномоченный любил марши – из-за того, что в них проросла молодость нашей страны.
А вот помощник его Володя, год назад пустивший оперуполномоченного к себе на квартиру, жалобно скулил под дверью. Мрачный и серый коридор щетинился соседями, выстроившимися в очередь.
- Глеб Егорыч, люди ждут – пел свою, уже жалобную, песнь помощник Володя. Утренняя Песнь Володи вползала в дверную щель и умирала там под ударами высшего ритма – тари-тари-пам, тари-тари-пам.
Старший оперуполномоченный выходил из сортира преображённый – весёлый, бодрый и похорошевший. Он был уже в сапогах, а на лацкане тускло светилась рубиновая звезда - младшая сестра кремлёвской. Очередь жалась к стене, роняя зубные щётки и полотенца. Соседка Аничка, замирала в восхищённом удивлении. Аничка была вагоновожатой и боялась даже простого постового, не то что старшего оперуполномоченного подотдела очистки города от социально-опасных элементов.
Но старший оперуполномоченный уже надевал длинное кожаное пальто, и Володя подавал ему шляпу с широкими полями. Каждый раз, как шляпа глубоко садилась на голову старшего уполномоченного, Володя поражался тому, как похож Глеб Егорович на их могущественного Министра.
Даже маляры, перевесившись из своей люльки, плющили носы о кухонное окно. Всё подчинялось Глебу Егоровичу.
Иногда старший оперуполномоченный отпускал машину, и тогда они с Володей ехали вместе, качаясь в соседних трамвайных петлях.
- Ну, в нашем деле ты ещё малыш, - говорил старший оперуполномоченный Володе наставительно.
И Володя знал, что действительно – малыш. Вот Глеб Егорович в этом деле съел собаку, да и сам стал похож на служебного пса. Брал след с места, был высок в холке, понимал команды и не чесал блох против шерсти.
Над столом Глеба Егоровича висел портрет Министра – в такой же широкополой шляпе. Не то блеск пенсне из-под её полей, не то блик портретного стекла, что видел Володя со своего места, приводил его в трепет.
Тогда они вели череду странных дел – фокстерьер загрыз до смерти разведённую гражданку, проживавшую в отдельной квартире. Украли шубу у жены шведского дипломата. Замучили, неизвестные гады, слона в зоопарке. И как удушливый газ шёл по голодной, но гордой послевоенной Москве слух о банде, которая после каждого убийства оставляла на месте преступления дохлых чёрных котов.
Глеб Егорович шёл медленно, но верно распутывал этот клубок. Были схвачены карманники Филькин и Рулькин, неизвестный гражданин, превративший вино в воду на Московском ликёро-водочном заводе, и уничтожено множество бесхозных котов и кошек.
Глеб Егорович возвращался домой всё позже и позже.
Как-то он ввалился в комнату и начал засыпать, ещё снимая сапоги. По обыкновению старший оперуполномоченный рассказывал о сегодняшних успехах Володе, которого отпустил со службы раньше.
- Уж мы их душили-душили, уж мы их…
Он кинул снятый сапог в стену, и принялся стягивать другой.
- Уж мы их… - и заснул на тахте, раскинув руки и блестя в темноте хромовым голенищем.
Но и Володя давно спал, так что через час, когда завизжала из-за стены Аничка:
- Кидай же второй, ирод, скотина! Кидай, не томи душу!.. – её никто не услышал.
На следующее утро они поехали на старом милицейском троллейбусе брать банду кошатников. Связанные Филькин и Рулькин тряслись на задней площадке. Троллейбус скрипел и кряхтел, но доехал до Сокольников к началу операции.
Это была не просто операция. Это была гибель булочной – прикрываясь карманниками, старший оперуполномоченный и Володя ворвались в булочную-кондитерскую, служившую притоном для старух-кошатниц. Враг отступал с боем, и милиционеры двигались сквозь водопад пайкового сахара, вихрь резаных карточек и камнепад серых батонов. Град французских булок, переименованных в городские, и летающие буханки не испугали героев. Кругом, как в кошмарном сне смешались люди и звери. Визжали коты в тайной комнате, нестерпимо пахло кошачьей мочой.
Глеб Егорович вышиб дверь в кондитерское отделение. Обсыпанный мукой, он был похож на ворона, притворившегося мельником. Вокруг был дым и чад, эклеры горели в духовом шкафу, как покойники в крематории. Старухи визжали и выпадали из окон. Наконец, милиционеры остановились перед последним препятствием. Володя схватился с огромным чёрным котом, и исчез под его мохнатой тушей. Старший оперуполномоченный несколько раз выстрелил в замок, и скрылся за развороченной дверью.
В глухой темноте потайной комнаты раздался последний выстрел, похожий на рык одичавшего паровоза. Когда Володя, тяжело дыша, ввалился туда, он увидел, как Глеб Егорович, склонившись над чьим-то бездыханным телом, прячет что-то под пальто.
- Вот смотри, Володя, чуть не ушёл! Это профессор Абрикосов, король преступного мира Москвы. Тут, в булочной, одна кастрюля фальшивая – из неё можно проникнуть в подземный ход от Бомбея до Лондона.
Усталые, но довольные ехали они домой. Из вежливости оперативники уступили места в троллейбусе арестованным старухам.

Вечером Володя сварил гороховый суп с потрошками, и на огонёк, смущаясь, заглянула Аничка. Чуть позже вернулся и старший оперуполномоченный, но не успел ещё раздеться, как в дверь постучали.
- Телеграмма, - смекнул Володя и пошёл открывать.
Но в комнату вместо почтальона вошёл сам Министр.
Глеб Егорович вдруг побелел и резко скинул своё пальто. Под ним оказалась ременная сбруя, опутывавшая всё тело. Сзади у Глеба Егоровича обнаружился гигантский вентилятор, и старший уполномоченный быстрым движением нажал кнопку на животе. Его подбросило вверх, и по воздуху он устремился к окну.
- Стреляй, уйдёт ведь Глеб Егорыч! – крикнул Министр.
Володе стрелять было не из чего. Но в этот момент маляры прыгнули из люльки на подоконник, пальнув для острастки в люстру. Ловким приёмом они скрутили старшего оперуполномоченного на лету и заломили ему руки за пропеллер.
- Молодцы, лейтенанты! – и Министр приблизил своё лицо к опрокинутому лицу володиного начальника.
- Кстати, откуда у вас этот шрам на лбу, позвольте спросить? Потрудитесь объяснить этой девушке, - вкрадчиво сказал министр, не глядя ткнув пальцем в Аничку. Старший оперуполномоченный сыграл ва-банк:
- Я на фронте ранен, - пролаял он.
Анечка заплакала и бросилась из комнаты.
- Да что же это такое, Глеб Егорович! – крикнул Володя. Крик забулькал у него в горле и пеной пошёл по губам.
- Ни на каком фронте, он, разумеется, не был. Да и не Глеб Егорович его зовут. Совсем не Глеб Егорович, а господин Карлсон. Вы должны знать, Володя, что господин Карлсон застрелил профессора Абрикосова, чтобы завладеть советским летающим вентилятором, а вся эта кошачья свадьба была затеяна для отвода глаз.
Шрам на лбу бывшего Глеба Егоровича загорелся, засветился в темноте. Свечение стало ярким, и внезапно потухло, будто где-то внутри лопнула спираль.
- Глеб Егорович? Как же так? – Володя не мог придти в себя.
- Вы, Володя, в нашем деле ещё малыш - настоящего Глеба Егоровича Карлсон убил ещё в тридцать восьмом. Две сестрёнки у Глеба Егоровича остались, да…
Лейтенанты-маляры сорвали с Карлсона пропеллер и, взяв за бока, потащили к двери.
- Проглядели вы врага, Володя, - министр положил тяжёлую руку ему на плечо. Пенсне вспыхнуло из-под шляпы. – Но это ничего. Вы честный работник, мы вас ценим. А вот наган бросать не надо, не надо. Жизнь открывается прекрасная, вырвем сорную траву с корнем, насадим прекрасный сад и ещё в этом саду погуляем.
Министр вышел, твёрдо ступая по скрипучему паркету. Рассохшиеся от частого мытья дощечки взлетали в воздух и с сухим стуком падали на место. Края шляпы задевали обе стены узкого коридора, а полы кожаного пальто сшибли несколько велосипедов и детскую ванночку.
Ещё не успел отгреметь в квартире звук этого жестяного бубна, а Володя уже схватился за чёрное пальто самозванца. Он накинул его на плечи и несколько раз прошёлся по комнате.
Потом вздохнул, а вздохнув, взял кастрюлю с гороховым супом, зажал под мышкой початую бутылку красного вина и пошёл по коридору. Под дверью Анички он остановился и поскрёбся тихой мышкой:
- Анечка, Анечка, - ласково пропел он в замочную скважину - теперь моя очередь вас удивить.



Извините, если кого обидел