February 22nd, 2007

История про бон мо. (хорошо забытое старое)

.

МО




Муж ушёл окончательно и бесповоротно – я поняла это, когда сидела на крыльце нашего дома в Вазистане. Какой-то человек шёл по улице, и я думала – если это не мой муж, то Георг больше не придёт никогда. Дети выросли и разъехались, со мной жил только Малыш, мой Мо.
Я часто вспоминала, как он подошёл ко мне утром, и уткнулся головой в колени – он боялся, что ему достанется жена старшего брата.
- Уж от вдовы старшего брата я постараюсь тебя избавить, - мой голос тогда дрогнул, стал низким и хриплым.
Потом я часто вспоминала этот разговор.
Прошло несколько лет, и Георг заявился к нам в дом. Кажется, он хотел договориться об алиментах, но ему не повезло. Малыш учился водить машину и парковался в первый раз. Я услышала хруст – и сразу поняла, что случилось.
А Малыш не заметил ничего, увлечённый борьбой с рулём и педалями – я приказала ему отъехать от дома, припарковаться и ждать. Быстро собрав вещи, я заявила, что для нас начались каникулы.
Мы пересекли Балтийское море на пароме, и углубились, проглотив Данию как одинокую тефтельку, к югу.
На белом польском пляже я наблюдала за Мо – белая майка, белые шорты и полоска коричневого загорелого тела между ними, он играет в волейбол с распущенными девчонками – на сорок килограмм похотливого тела килограмм спирохет. Я уже ненавижу их, лёжа в пляжном кресле. Но вот, переехав в Венгрию, мы снимаем номер в гостинице. Не подлежащим обжалованию приговором я вижу в комнате единственную огромную кровать.
Мо смотрит на меня и вопросительный знак в его глазах отсутствует.
Я, однако, не стану докучать ученому читателю подробным рассказом о его мальчишеской самонадеянности. Ни следа целомудрия не усмотрел непрошенный соглядатай в этом юном неутомимом теле. Ему, конечно, страшно хотелось поразить меня неожиданной опытностью, стокгольмским всеведением сочетаний, сплетением рук и ног на индийский манер, но я показала ему, что он только ещё намочил ноги в этом океане – и до свободного вольного плавания вдали от берегов ещё далеко.
Тогда-то, посредине винной Венгрии, в отсутствии вины, и начались наши долгие странствия по Европе. Мы жили в мотелях, и подозрительная к мужчинам-педофилам, Европа принимала нас, подмигивая мне выгодой феминизма. Мы видели белый серп швейцарских снегов, грязь Парижа и Венецию, где, в райской келье с розовыми шторами, метущими пол, казалось, судя по музыке за стеной, что мы в Пенсильвании.
Там, в Венеции, мы застряли надолго.
И вот тогда он встретил Карлсона – тот влетел в наш дом как шаровая молния, предчувствие беды вжало меня в кресло. Но это явление испугало только меня, Малыш отнёсся к Карлсону радостно. Он часто подходил к Карлсону, сидевшему на пляже с книгой в руках. Они перекидывались мужскими вольностями, и снова Карлсон часами следил за пляжным весельем моего маленького Мо.
Однажды я не дождалась его вечером, он вернулся под утро. Выяснилось (недолгие расспросы, скомканный платок), что Карлсон под предлогом показать ему как работает пропеллер, прибег к фокусу с раздеванием. Несмотря на пылкие обещания, мой Мо исчез на следующий день.
Только через несколько дней я узнала, что, вдосталь насладившись, Карлсон открыл малышу Мо тайну смерти его отца. Тогда я поняла, что это вовсе не мюнхенский немец, как он представлялся, а наш соотечественник, подслушавшее чужую тайну ухо. Сладострастник смотрел на мучения Мо, сам, наверное, не подозревая о губительной силе своей репризы – Мо, выйдя от него, тут же ослепил себя пряжкой от брючного ремня.
Бабочка сама влезла в морилку, сама насаживалась на булавку, а я, представляя это, чернела от горя. Мой сын, мой любовник, мой маленький Мо убит Карлсоном, хотя всё ещё лежит как бабочка на учёной правилке, внутри белого больничного кокона.
И тогда я поняла, что нужно делать.

Когда-то, давным-давно, в порхающей как бабочка Рapilio machaon с его полоской голубизны-надежды в перспективе, в то придуманное время, я подарила Малышу крохотный пистолетик. Он был похож на настоящий, да и, собственно, был настоящим, для лёгкого превращения его в из куколки, кукольности игрушки нужно было добавить всего одну детальку. Карлсон всё время пытался выклянчить у Малыша этот пистолетик, приводил его за руку к водопаду слёз, и мучил упрёками. Чёрная металлическая игрушка перекочевала было в карман Карлсона, но я настояла на её возвращении в дом.
И вот я вынула эту смертельную бабочку из кармана, с тонким странным звуком её тельце дёрнулось. Пуля попала во что-то мягкое, а именно вырвала кусок плюшки из рук удивлённого Карлсона. Моя мишень стремительно выпала из перспективы, белым шариком перекатилась в соседнюю комнату – я следовала за ней, Карлсон бормотал что-то, становясь понемногу неодушевлённым – покамест в моём воображении.
Он попытался взлететь, но только задел и обрушил вниз люстру. Это был бешеный колобок из причудливых русских сказок, что читала мне в детстве бонна – только теперь лиса выигрывала схватку без помощи прочих зверей, достигала, настигала это бессмысленное и круглое существо, пошлее которого был только паровоз Венской делегации, учёные очкарики, что попытаются потом объяснить мои чувства к Малышу. Вторая моя пуля угодила Карлсону бок, и он свалился на пол, пропоров пропеллером безобразный след в чёрном зеркале рояля.
Он стал хвататься за грудь, за живот, но ещё катился прочь от меня, мы проследовали в прихожую, где я докончила дело тремя выстрелами.
Он успел ещё пробормотать: «Ах, это очень больно, фру Свантесон, не надо больше... Ах, это просто невыносимо больно, моя дорогая… Прошу вас, воздержитесь. Я уже ухожу, туда, где булочки, где гномы, я вижу, протягивают ко мне руки»…
Я вышла на лестницу – немые истуканы соседей, отрицательное пространство недоумения окружало меня, и я проколола его одной фразой:
- Господа, я только что убила Карлсона.
- И отлично сделали, - проговорила краснощекая фрекен Бок, а дядя Юлиус, обнимая её за плечи, заметил:
- Кто-нибудь давно бы должен был его укокошить. Что ж, мы все в один прекрасный день должны были собраться и это сделать.
Я возвращалась в гостиницу, думая о том, что мы больше не увидимся с Малышом.
Его глаза незрячи, а я сейчас сделаю то, что логично оборачивает сюжет, подсказывая разгадку энтомологу. Бабочка уничтожает сама себя, лишая пеницитарного энтомолога радости пошлого прикосновения.
Я дописываю эту сбивчивую повесть - отсрочки смертной нет, и шаток старый табурет. А бабочки покрыли вдруг капустный лист, но уже скрылся скучный лепидоптерист. Трава ещё звенит, и махаон трепещет, мой мальчик слеп и мёртв его отец, последний съеден огурец, вечерняя зоря не блещет, не увидит уж никто, как небо на закате украшает чёрный креп. Гостиница уснула, верёвка, знать, крепка, и вот - кончается строка.


Извините, если кого обидел