September 15th, 2006

История про национальный вопрос образца 1986 года.

.

Рассказ Астафьева был напечатан в третьем номере журнала «Наш современник» за 1986 год, и через некоторое время начался натуральный скандал. Писательская делегация Грузии (опять нам попадаются эти писательские делегации) демонстративно вышла из зала на Съезде советских писателей. Перед ней потом унизительно извинялся писатель Троепольский, почему-то вместо совершенно не извиняющегося Астафьева. Самому Астафьеву начали писать возмущённые письма грузины - «Как ты смеешь, убогий русский, цитироват нашего солнцеликого поэта Бараташвили...»
…Ну, и начались прочие безобразя. С одной стороны это показывало, что СССР остаётся литературоцентричной страной, а с другой – что нетерпимость ко всякому стилистическому инакомыслию вовсе не свойство Советской власти.
И тут, наконец, вмешался Эйдельман. Какого хуя он это сделал, мне совершенно непонятно. Например, Губерман пересказывает слова Самойлова: «Давид Самойлович сказал свои коронные слова, что счастлив чаю, ибо не пил его со школьного времени, и на столе явились разные напитки. Хозяев очень волновала упомянутая переписка, они сразу же о ней спросили, я было встрял с рассказом (Давид Самойлович был сильно пьян, в тот день мы начали очень рано), но старик царственно осадил меня, заявив, что он всё передаст идеально кратко. И сказал:
— В этом письме Тоник просил Астафьева, чтоб тот под видом оскорбления грузин не обижал евреев».

Верить или не верить Губерману – личное дело каждого.
Или, скажем, верить или не верить такому комментатору как Карабчиевский. Он, кстати, непринуждённо обращаясь чужими слова вполне утверждает, что Астафьев практически собирается установить фашизм на Руси: «Я отвечу так: конечно, призывает к погрому. Не к убийствам пока, но выселений не избежать, а погром в культуре провозглашен однозначно и без вариантов. …Он иронизирует, Виктор Петрович, с юмором мужик, а ведь так все и есть. И то, что устремления – шовинистические, и лермонтоведы русские, то есть только русские – и в самом деле страшно подумать! И куда же тех, остальных-то, денут? Вышлют? Организуют специальный лагерь? Или просто уволят и всем поголовно велят заниматься Шолом-Алейхемом? И только ли евреев будет касаться этот новый порядок? Он ведь не пишет «русские, ну и грузины». Значит, Ираклий Луарсабович – тоже? А книги, статьи, что – уничтожить? А открытия, добытые данные – не принимать во внимание? Масса вопросов. А как с полукровками?» - ну и «Ведь это впервые за много лет сконцентрировалась в небольшом документе вся коллективная пошлость и злоба», и под конец пишет «И, Господи, какая всеохватная, тотальная пошлость, какая тоскливая, серая муть! (О кошмар, о ужас!..) И кстати, ловит он рыбку – в мутной воде, в застойном, загнившем водохранилище. Не странно ли, что такому любителю всяких намеков не пришла на ум эта явная и простая символика?»
Так или иначе, Эйдельман и Астафьев обменялись несколькими письмами, которые сейчас широко доступны, а тогда распространялись в слепой машинописи как последние образцы Самиздата. Когда принимаешься читать их сейчас, тексты этих писем оставляют очень странное впечатление.
Это похоже на сетевой флейм, когда опытный и расчётливый человек начинает дразнить сварливого старика на потеху публике. Совершенно непонятно, кстати, как эта переписка попала в печать – то есть в прибалтийский журнал «Даугава». Эйдельман как-то невнятно отнекивался, и говорил, что само собой, помимо него, но это всё ужасно неубедительно, и не очень улучшает его позицию.



Извините, если кого обидел

История про травлю медведей.

.

Итак, сибирского медведя начали дразнить. Медведь был стар, облезл и сварлив. Он был трёпан жизнью и неискушён в этой, почти сетевой полемике – отвечал в частном порядке, безо всяких оглядок, и наговорил много искренних, но не политкорректных вещей.
В результате, как только он вылез из своей берлоги, его начали травить – причём так, что мало не показалось.
Тут ведь ещё какая беда – травля общественная всё же отличается от травли государственной. Если государство травит человека, то русское общество привито от этого страшной прививкой. Оттого, в головах срабатывает некий переключатель и хочется самому страшному упырю и душегубцу кинуть мимо конвоя буханку хлеба или собрать несколько денег на пропитание.
А вот когда просвещённое общество травит человека, то чаще всего он встречает мало сочувствия. Потому как либеральный человек травит умеючи, он одарён чувством к слову, и делает это от души, а не за унылый казённый оклад.
И народ останавливается в недоумении, хлеб замирает в руке и сочувствие истончается. Сочувствие обычно проявляют как раз душегубцы, которые обычно тут как тут, и сразу же кричат: «Айда тогда к нам!».
Так в своё время Герцен травил Некрасова – человека и в самом деле не самого приятного, но история либеральной травли которого стала очень показательной.
Беда была не в том, что либералы оказались неотличимы от консерваторов как свиньи и люди в романе Оруэлла, не в том, даже, что демократические пропагандисты пользовались теми же методами и приёмами, что и советские партийные функционеры, а в печальном свойстве человеческой массы, которое одно является инвариантом во времени.

Потом произошло, что и должно – все как-то начали безумно сожалеть – сожалеть начала часть грузинов, травивших Астафьева, сожалел и Эйдельман, и в пересказе Андрея Битова это выглядело как «Ведь эта история, переписка с Эдельманом, когда его обвинили в антисемитизме, между прочим, это довольно трудно выносимое обвинение. Эдельман, кстати, и мне говорил: ну черт попутал, не тому, не так подговорили. В общем, подставили, что называется, позициями заведомыми двух порядочных людей в совершенно непорядочную историю. Опубликовал повесть, в которой нашли антисемитские мотивы и с готовностью пошли его терзать, а Эдельмана, как человека честного, подставили возмутиться. Короче говоря, нормальная возня невидимой двухпартийности, которой Астафьев, как порядочный человек, не имел никакого отношения». Потом Борис Мессерер говорил, что «шумевшем рассказе о Пицунде “Ловля пескарей” и имелся определенный, стихийно возникший раздражитель для грузин, то он легко оправдываем тем, что в характере Виктора Петровича было, конечно, незнание многих условностей кавказского этикета, или, я бы сказал, подробностей грузинского уклада жизни. Ведь если бы он знал грузин лучше и точнее, то, конечно, это недоразумение быстро исчерпалось бы само собой, а не возникло в такой обостренной форме и не заняло бы на какой-то период совершенно неподобающее место в умах столичной публики».
Но я-то помню, как это выглядело тогда. Тогда это выглядело как «Мочи антисемита!» - и сомнений никаких ни у кого не было, что должен делать интеллигентный человек.



Извините, если кого обидел

История про переписанный рассказ

.

Прошло ещё несколько лет, и Астафьев перед смерть переписал свой рассказ – сделал он это, на мой взгляд зря. Потому что блестящее стихотворение в прозе обросло огромным количеством всяких пояснений и дополнений.
Например, Астафьев рассказывает про то, как поругался с редакцией журнала «Наш современник» и редактором Сергеем Викуловым. Читатель, знаешь ли ты, кто такой Сергей Викулов?
Нет, хочешь ли это ты знать, а? Так я тебе расскажу: это поэт, что родился в 1922 году и умер в июле этого года, первую книгу издал в 1949 году, так же опубликовал поэтические книги лирики. "Черемуха у окна" (1966), "Остался в поле след" (1979), "Всходы" (1982), поэму "Ив-гора" (1970), "Дума о Родине" (1977) и был сначала заместителем главного редактора журнала «Молодая гвардия», а потом главным редактором журнала "Наш современник" (1968-89).
Ну что, ты доволен, читатель? Или ты ещё хочешь прочитать о нём десяток страниц? Или, может тебе нужнее пронзительный рассказ о том как писатель Астафьев сидит в вологодской глуши, в непролазной местности, где спилили даже деревянные столбы линии электропередач, а бетонные поставить забыли, где он с тоской поглядывает на ружьё, и это очень всерьёз – и тут к нему приходит сквозь непролазную грязь грузин-переводчик, и сибиряк отмечает ухватистось грузина в охоте, а потом они оба сидят озираясь, посредине нищей России и грузин шепчет: «Бедная, бедная Россия, бедный, бедный народ. За что его так?» - вторя при этом русскому.
Только этим зачином и искупается для меня акт переписывания и дополнения рассказа «Ловля пескарей в Грузии».
Что из этого следует нынче, через двадцать лет?
Грузины куда в меньшей мере присутствуют на рынках, там, где за прилавками стали иные нации. Почему грузинская мафия видна куда менее, чем прочие национальные группировки - мне не ясно? Хотя весь тот лексикон, те обороты речи о которых предупреждал Астафьев, стали обыденными.
Следует так же, чо народная ксенофобия, имеющая свои реальные причины отнюдь не исчезла – и не исчезает, если объявить неприличным разговор о ней.
Народы ничуть не сблизились, а даже наоборот. Все нации равны, но некоторые равнее прочих.
Россия – наше отечество.
Смерть – неизбежна.



Извините, если кого обидел