July 21st, 2006

История про разговоры (СCCXLVI)

.

- Вы только мешаете городских мальчиков из приличных семей и всё остальное. (В этом не сильная ошибка, но я видел крохотные томики «Войны» во всяких частных небогатых домах на окраинах империи. Хозяева знали, что это такой жид, который Гитлеру насолил).
- Хотим мы или не хотим, но литература - это прежде всего то, что крутится вокруг городских мальчиков из приличных семей. Думаю, что для тех, кто читал «Войну», Эренбург был одним из целого ряда авторов, совершенно забытых городскими мальчиками из приличных семей - и, как следствие, сейчас забытых всеми вообще.
- Нет, вы не правы. Литература это не только то, что крутится вокруг мальчиков из приличных семей. У меня сложные отношения с этими мальчиками, впрочем. Я необъективен.
И для огромного количества этих мальчиков, пришедших в литературу в пятидесятые и шестидесятые «Война» была актуальным фактом. Онтологическим.
Белинков в известной цитате о том, кого нужно простить, перечислял - этого за то, Эйзенштейна - за Потёмкина, этого за это. А Эренбурга - за военную публицистику. Сарнов, кстати хотел защищаться по публицистике Эренбурга.
Это публицистика жила довольно долго, и в шестидесятые и в семидесятые - пока не переплавилась в Невзорова и Доренко.
- Я неудачно выразился. Литература - это, конечно, не то, что крутится вокруг мальчиков из приличных семей. Лучше сказать иначе - то, что не крутится вокруг мальчиков из приличных семей, не станет литературой для будущего, не будет оказывать влияние на умостроение будущего. Это, конечно, упрощение, но не слишком сильное.
- Забавно в некотором роде, что вы берете себе в защитники Белинкова. Мне казалось, что его высказывания не должны были бы для вас выглядеть авторитетными. В любом случае легко могу себе представить, что Белинков мог взъяриться на «Люди. Годы. Жизнь» за половинчатость, уступчивость, недоговоренность. У него были слишком жесткие стандарты, у Белинкова. Слишком он был запальчив и пристрастен. Кстати, а что это за цитата? Откуда? Я не припоминаю.
- У него были не жёсткие стандарты, у него были странные стандарты. Оттого книга об Олеше напоминает собрание заявлений сумасшедшего сутяги, снабжённое ворохом таблиц и графиков. Цитата именно из этой книги: «Меня просят простить Эйзенштейна за гений, Алексея Дикого, сыгравшего Сталина после возвращения из тюрьмы (лагеря, заключения), за то, что у него не было иного выхода, Виктора Шкловского за его прошлые заслуги и особенности характера, Илью Эренбурга за статьи в «Красной Звезде во время войны, Алексея Толстого, написавшего «Хлеб», пьесы и много других преступных произведений, за брызжущий соком русский талант простить Юрия Олешу за его метафоры и несчастья».
Я не в союзники ж его беру, а в свидетели. Если даже для такого пристрастного и запальчивого человека статьи в «Красной Звезде» были важнее «Хулио» и «Люди. Годы. Жизнь», то что уж там я. Тоже право имею. Ага.
- Вообще-то эта цитата не вошла в книгу (она вставлена в неё потом) и говорит не сколько о вкусах Белинкова, сколько о вкусах его собеседников.
- Мы не знаем, почему она не вошла. Я думаю, что заголовок «Ответ критикам годов девяностых» показателен. Много говорят о компилятивности книги об Олеше и это «вошло-не-вошло» скользкое свойство для фрагментов.
- Но я так думаю, что для самого Белинкова и его собеседников «Люди. Годы. Жизнь» как раз и не было сенсацией. Они прекрасно знали и помнили всё, что прямо или намеком написал Эренбург в своей книге. Как раз они и были критиками Эренбурга - за то, что он написал не всё, не то и не так. Настоящую ценность «Люди. Годы. Жизнь» имела не для этих людей, а для того поколения, у которого не было других источников узнать о существовании этой Атлантиды. Например, это было мое поколение и, наверно, пара-тройка поколений передо мной плюс после меня.
- Дело в том, что мы странным образом беседуем, доказывая один другому, что есть стриженые участки на голове, а другой, обратно первому - что есть - бритые.
Мы кардинально расходимся только в одном. Вы знаете, кто делает и что определяет литературу, а я - нет.
- Зачем вы так? Я не знаю, но думать-то имею право, верно? И вы, безусловно, тоже что-то думаете на этот счет, даже если не хотите прямо это выразить.Что же касается, так сказать, перцепции Эренбурга - то я говорю как представитель поколения, сужу не только по себе, но и по знакомым.



Извините, если кого обидел

История про разговоры (СCCXLIII)

.

- От Руднева вашего ничего не осталось. Пшик – и мода прошла. «А уж как дысал, как дысал».
- Ну, всё-таки слово "циклоид-сангвиник" осталось.
- Это у Вас оно осталось. А я это только в "Академкниге" тридцать секунд листала. Впервые эту хуйню слышу.
- Не знаю - не знаю.
- А чего тут не знать-то? Руднев появился - и исчез. А Винни-Пух останется.
- Может, и не исчез. Кто его знает.
- Он не советник Президента Путина, нет?
- Ой. Только не надо пугать. Я только одного Руднева знаю, комиссара в отряде Сидора Ковпака.
- Давайте я тоже буду его знать. А то "Руднев, Руднев"...
- Погиб партизан Руднев в бою, вот в чём дело. Циклоидом вовсе не был, а прибрали его в конце тридцатых. Но пожевала его судьба, да и сплюнула. Оказался он начальником районного ОСОАВИАХИМа, да и стал потом партизанским генералом.



Извините, если кого обидел