June 19th, 2006

История про разговоры (СCLIII)

.

- Романтика – хитрая штука, хитро эволюционирующая во времени. Я имею в виду даже не романтику, а романтичность.
- Это приёмы её во времени разные. А скажу пока, что как-то верхом духовности в межполовых отношениях было свозить девку на пару дней в Прибалтику. Да не просто в Прибалтику, а сводить в Домский собор на Баха. И тогда уж - трындец, туши свет, сливай воду.
Некоторые мои знакомые немолодые дамы сорок лет вспоминали такое.
- А у нас в середине 1980-х - в Питер, живого Гребенщикова показать. И даже парой слов с ним перекинуться.
- Ну, это просто разные девушки. У нас такое тоже было. Была ещё разновидность девушек, которые рвались в Питер не только на Гребенщикова глядеть, но и на котельную "Камчатка".
- Во-во - это как раз наши. Тут я думаю, дело не в разных девушках, а в разных временах - Прибалтика, орган - это конец секмидесятых, начало восьмидесятых. А Гребенщиков. Камчатка - это уже вторая четверть восьмидесятых и далее. Прибалтика с органом тогда уже считались для лохов.
- Тогда должна быть ещё одна поправка - дело не только во времени, но и в возрасте. Домский собор - для кандидаток технических наук, аспиранток, ближе к тридцати (с понятными отклонениями от генеральной линии).
- Гребенщиков - девушка помоложе, иной стиль, старшие курсы.
- Камчатка - девушка существенно моложе тебя, почти "статья", тело молодо, голова не замутнена Бродским. Ждёт перемен.


Извините, если кого обидел

История про разговоры (СCLXI)

.

- Вообще, видно, что существует пьянство московское и питерское. Московское пьянство - это русское, с сопливым грибом, с горячим супом и толстым брюхом. Питерское - это какой-то похмельный Раскольников.
Москва - это Россия, Питер - цивилизация. Божьий станник Ерофеев был человеком России, как не крути, а вот его успешные сверстники, доехавшие до Капитолия, были отравлены питерской культурой.
Видно, что митьки всеми силами хотят приобщиться к московской традиции, но с закуской у них неважно.
На самом деле, питерский человек должен пить виски, ходить в клетчатом пиджаке и читать стихи - заунывно, на манер Бродского. Даже когда его какой-нибудь восточный человек пиздит в подворотне - читать заунывно, протяжно. А виски можно заместить мартини и коктейльным следом.
Все беды оттого, что люди не выдерживают стиля. Москвичи от любопытства начинают пить текилу, а питерцы варят бестолковые супы и замораживают водку до состояния сметаны.
- Ты видел, какие там в ресторанте крошки на столах? Там вот такие вот в ресторанте крошки на столах! С кулак величиной! Я с петицией к официанту, а тот само хладнокровие: «Вы при входе в гостиницу название видели? Ну так не взыщите, милостивый государь!»
- Про крошки - сам придумал?
- Увы, лично созерцал. С глубокою тоскою о городе, который даже сейчас мог бы быть великим, когда бы не <далее нрзб>.
- Бывая в Москве, созерцал и не такое. Перечислять не буду - устану. Злобствуйте, масквичи...
- Правда на стороне Питера все одно.
- Ну, так я вроде бы и не оспариваю, что в Москве нет стиля. Я исключительно про питерский стиль, бессмысленный и беспощадный.
- Ещё там в лифтах не курят.
- А ты помнишь, как Лас рассказал нам москвопитерский анекдот про чувствительного программиста?.. Впрочем, это был Пронин.
- Я помню, как Пронин делал это, но самого анекдота не помню и не помню.
- Впрочем, это был Лас. Смешно сказать, в Москве тоже не курят. Поскольку доехать с цигаркою в современном лифте этажа, допустим, до десятого и не задохнуться при этом от собственного сигаретного дыма - физически невозможно.
В старых лифтах, кои негерметичны и в коих славная вентиляция, возможно, курить реально. Но это тогда претензия уже к коренным масквичам в четырнадцатом колене.
- Завулон, кстати, курил в лифте. Задумайса над этим.
- Да, он потом даже закричал от ужаса - когда увидел, что наделал.
- Он начал задыхаццо. Тут-то милиционеры на выходе и приняли его под руки.
- Я не курю сигарет.
- Ты крошишь в трубку "Герцеговину Флор". Collapse )

История про разговоры (СCLXII)

.

- Ты вечно меня спасаешь. Пожалуй, я напишу тебе посвящение.
- Не забудь приписать: "С любовью, глубочайшим уважением, непреходящим восхищением и совершеннейшей преданностью". Это будет только часть этой надписи - её надобно сделать более цветистой.
- Мне, пожалуй, окончательно стоит перестать читать и во всём полагаться на твой литературный вкус.
- Я тебе это давно предлагаю. Не внемлешь гласу рассудко.
- Не имел возможности - ты был не мыт.
- Немытость ринпоче сакральна.
- Облысей сперва.
- Ну, ты! Не очень-то фрякай!
- Уже сделано. Принимай, Родина, народный каравай!
- Спасибо, товарищ! А в бумажном варианте статьи это посвящение будет?
- Што я, по морозу в типографию побегу? Фильм "Зеркало" видел? Да и здесь это больше народу прочитает, уверяю.
- Так и знал, что ты опять отмажешься, как тот Штирлиц. Скажешь, что апельсины приносил.
- Вылезай - какая-то благодушная кличка. Лучше - Растерзай.
- Этих собак нельзя продавать поодиночке в разные руки, не то случится беда и с хозяевами собак, и с ними самими. Но раз у тебя нет больше денег, я за этот рубль готов продать тебе меньшую собаку, а в придачу подарю тебе и остальных. Думаю, ты будешь доволен покупкой. Как ты уже слышал, первую собаку зовут Беги-неси-есть, среднюю - Растерзай, а самую большую - Ломай-железо.
- Сдается мне, батюшко, ваш Растерзай-то подуздоват. Да-с. Впрочем, обнаружил я, что ты чрезвычайно умён и начитан. Это меня неприятно поразило.
- Батюшко... Христом-Богом... вечор только от сохи... кровью искуплю, родненький! Не выдавай меня!
- Нет, врёшь! Теперь - ясно. Впрочем, я и ранее подозревал.
- Что ж, о проницательный Березин. Я долго и умело маскировался, но рано или поздно это должно было закончиться.
- Где твой кинжал? Вот грудь моя!
- Кинжал?.. Об твой твёрдый хитиновый панцырь?!..
- Ну откуда, откуда, откуда ты всё знаешь?!
- Давно в варьете служу, много что видел.
- Чай, и Лайзе Минелли боа подавал за кулисами?
- Да уж что просила, то и делал. Как из литературного кружка погонят, и не таким селезнем закрякаешь.
- Что просила?! Как, и это тоже?!
- Жизнь - Родине, честь - никому!
- Все сделали вид, что поверили, но при этом всем стало невыносимо неловко.
- О, головогрудый! Не трави душу!
- Называй меня коротко: моё членистоногое.



Извините, если кого обидел

История про разговоры (СCLXIII)

- Что-то Казань проявляет буйство во всех в дальнейшем знаменитых людях. И бедный университет вынужден гордиться тем, каких примечательных людей из него исключили в свое время. Один Лобачевский-Штольц выдержал. А еще вспомните сосланного туда и беспутствующего опять же сына Сталина…
- О, про него я ещё расскажу. Впрочем, я видел только его могилу. Там он похоронен уже под своей фамилией. Кстати, у Лобачевского тоже в университете были неприятности. Именно в Казани Толстой стал игроком и ходоком. И долго потом от этого избавлялся. «Это был Долохов, семеновский офицер, известный игрок и бретёр, живший вместе с Анатолем».
- Извините, но, если юноша настолько невинен, что не слышал про Долохова, то «живший вместе с Анатолем» он тоже может понять превратно. Посему уточняю: никаких указаний на сожительство Долохова и Анатоля в романе нет. (Парочка офицеров-гомосексуалистов выведена в «Анне Карениной»). Есть, правда, глухие намеки (а в черновиках - так, и прямые указания) на то, что Анатоль жил с сестрой, а вот у Анатоля и Долохова все было вполне натурально и невинно. Collapse )