March 24th, 2006

История про гранёный стакан

Дело в том, что меня издавна бесит вопрос, который задают друг другу в застолье.
Есть такой час в любом питье, особенно у людей не слишком хорого знакомых друг с другом, когда кто-то, закатив глаза, спрашивает:
- А знаете ли вы, сколько граней у гранёного стакана?
Так вот, надо говорить, что этого не знает никто. Это науке неизвестно - потому что стаканов было множество.
Был, по слухам, стакан Ефима Смолина, который Пётр Алексевич хватил оземь. Был так называемый "мухинский" стакан образца 1943 года - этот год был урожаен на стандарты, например, на патрон 7,62. Стакан, правда, был разработан куда раньше - до войны был проект посудомоечной машины для общепит - там гранёный стакан входил в специальные гнёзда.
Про авторство Мухиной, кстати, никаких документальных свидетельств нет - только стройный хор родственников и коллег. Про авторство инженера Славянова - тоже.
Но дело, кстати, не в гранях, а в варке при температуре 1500 С, двойном общике, и как утверждали - добавках свинца.
Надо сказать, я видел множество гранёных стаканов - малогранные архаичные, следующее поколение - гранёные стаканы с ободком сверху, затем гранёные стаканы с неполным гранением - до середины, со сложно профилированными гранями.
Я вслед за старшими товарищами, считаю стандартом двестиграммовый десятигранник с ободком, хотя, как дотошный грибник, в разных местах обнаруживал россыпи двенадцати- , шестнадцати- и семнадцатигранников.

Но я всё же расскажу, как с помощью стакана Владимир Ильич Ленин объяснял смысл жизни.
Collapse )

История про годовщину.

...Это было ровно в эти дни семь лет назад.
Я снова попал в больницу - и вид из окна был все тот же - недостроенное здание, частая поросль разнокалиберной арматуры на нем, знакомые лица пары санитаров. Время длилось, в этот момент началась война, и чужие бомбардировщики, выйдя на рубежи пуска, стреляли по Югославии крылатыми ракетами.
По ночам в больничных палатах мерцали окошки телевизоров, похожих на радарные экраны - мутные и неразборчивые. На них сквозь точки и полосы засветки двигались точки чужих самолетов.
Дела были не сделаны - я попал в больницу неожиданно, хотя ждал этого несколько месяцев. Попал, будто был вызван на допрос и после него был арестован. Мать привезла мне книжек и одеяло, и вот снова полилось неспешным потоком тухлое больничное время.
По ночам я говорил с соседом слева о войне, а днем к нему приходил сослуживец, который несколько лет учил югославов летать на наших истребителях.
И от этих разговоров у меня перехватывало горло, чувство какой-то большой готовящейся несправедливости, гораздо большей, чем та, что происходила вдали.
Я ждал операции, того, как всунут внутрь меня новое железо, взамен старого, пришедшего в негодность.
И давно я понял, странность восприятия многих людей, забывающих о том, что их тела обладают обычными физическими характеристиками настоящих физических тел. Тела обладали упругостью и твердостью, их части, подобно частям механизма, можно было привязать веревочками, стянуть болтами или отпилить. Как-то товарищ мой наступил на растяжку, и я потом складывал найденное тело пополам. Очень странный это был опыт.
А теперь вокруг текла новая весна, и не зеленела разве что коричневая арматура на здании за окном.
Это был второй или третий год лёжки, и в больницу ко мне приходило гораздо меньше народа, потому что часть гостей остепенилась, кто-то женился, а кто-то устроился на редкую после финансовых потрясений высокооплачиваемую работу.
В посетителях моего соседа было то общее, что соединяет людей после шестидесяти в моей стране. Особенно тех, кто делал боевое железо или его применял. Особое незатейливое чувство юмора, рассказки из прошлого, свидетельствующие о том, что они были на "ты" с чем-то важным. И при этом было в них что-то цельное, как в людях уходящей цивилизации.
Каждый вечер, одновременно с вылетом натовских бомбардировщиков, мы собирали военный совет. Сползались, стуча костылями, к телевизору, и поближе к тем из нас, кто вообще не мог двигаться.
Положили к нам и солдата - не настоящего, а милиционера, что упал с полки в бане. Он был совсем мальчишка по виду, хотя, призванный год назад, уже дослужился до старшего сержанта. Вместо того, чтобы стоять в оцеплении вокруг американского посольства, от теперь хлебал манную кашу чужой ложкой, глядя в экран.
Скоро была моя операция, и я думал о ней без страха, но с тоской - потому что от меня уже ничего не зависело. То есть, распорядиться чем-нибудь, чтобы улучшить свое положение, я уже не мог.
Время брало меня за руку и вело от прежней боли, связанной с воспоминаниями, к боли настоящей, непридуманной. Уже можно было представить ту боль, что обрушится на меня потом и вдавит в койку. Этими словами я как бы заклинал эту боль - дескать, не надо, я сделал всё за тебя.
Жизнь ночной больницы была особой. В тот час, когда уходили врачи, она еще не начиналась. И тогда, когда последние посетители торопились взять в гардеробе свои пальто, она только зачиналась. Вот проходили сестры, промахиваясь шприцами мимо тощих и толстых задниц, и это был еще только первый звоночек перед ночными разговорами. Звоночек включал инстинкты, но, не имея реального продолжения инстинкты давали движение ночным разговорам. Жизнь начиналась тогда, когда дежурные сестры и врачи прятались по своим норам. Тогда-то и шли неспешные разговоры, и длилось, длился розлив жидкостей и и медленное потребление.
Одни действительно вели разговор, а другие, со светлыми от боли глазами, старались отдалить момент, когда они по одиночке схватятся с бессонницей.



Извините, если кого обидел