March 1st, 2006

История про ностальгию (III)

Ездил вдоль Дуная, как незадолго до этого вдоль Рейна – на трамвае. Трамвайчик HEV катился в полях, засеяных не то пшеницей, не то гладиолусами – торчали повсюду из земли какие-то розовые палки. Эти розовые палки качались на ветру, а рядом с ними грелись на солнце подсолнечники.
Однажды на путях застрял старый «Трабант».
Тогда в Венгрии было обилие «Трабантов» – тех «Трабантов», что были мечтой социалистического немца. Теперь они были брошены при бегстве этих самых немцев через венгерскую границу. В последние месяцы перед падением Стены венгры открыли границу одновременно и Запада и с Севера. И вот эти «Трабанты» и «Вартбурги» остались на венгерской земле как память о дружбе внутри социалистического лагеря.
Я знал в Пеште одного старика. Каждый день он ходил куда-то, пересекая весь город. На ходу он грозил Имре Надю, печально стоящему у бутафорского мостика рядом с парламентом.
В его доме я обнаружил единственную книгу на русском языке – со списком всей умершей терминологии. Дело в том, что во всей Восточной Европе был свой партийный язык – тут например, было название «Поколение ясных ветров», кажется, в Буде была даже такая скульптура.
То есть, это было поколение тех, кому в 1945 году было двадцать лет. Книжка жила на полке между Петефи и инженерном словарём – она была советская, по-настоящему советская, конца восьмидесятых годов, написанная корреспондентами «Правды», с советским несмываемым стилем: «Мы сидим в кабинете председателя Центрального Статистического управления Венгрии Веры Нитраи. Глаза нашей собеседницы смотрят молодо и лукаво»…
Наверное, я был последним человеком, что её читал – сам старик дышал на ладан.

Мои коллеги были вполне сумасшедшие, хоть и в больших чинах.
Был какой-то свихнувшийся человек, оставшийся в наследство от Южной группы войск, человек в очёчках, что всё время рвал в клочья книги. Натурально, он рвал книги и подкидывал их на во временный офис – прямо у двери. Пачками.
Сумасшедшие были везде – однажды я проснулся от криков. Оказалось, что кричал сосед по лестничной клетке, которого повязали во время разгрома собственной квартиры.
Мелькнула рука из задницы санитарной машины, раздался последний вопль – и всё исчезло.
Венгерские сотрудники были не лучше. Одного из них покусала родная венгерская собака, которую он облаивал каждый день по дороге на работу. Секретарша иногда пугала меня внезапным хохотом или такой же внезапной обидой. Это она выдавала мне множество бланков, билетов и удостоверений, закатанных в пластик, удостоверений и бумаг, которые нужно всё время предъявлять.
Один фальшивый аналитик, с которым мы сошлись в нелюбви к «Уникуму» вдруг сказал:
- Ты совершенно не понимаешь этой страны. Ты смотришь на стенки.
Я вопросительно посмотрел на него, разливая дешёвое венгерское вино по стаканам.
- Глиняные стенки и дно образуют кувшин, – назидательно ответил аналитик, и продолжил: - И только пустота внутри кувшина составляет сущность кувшина.
Надо было что то ответить, но я пропустил мяч.
- Лао Дзы, - обиделся он за отсутствие вопроса. В этот момент я представил себе, как он пишет аналитические записки с эпиграфами из «Искусства войны».
И не знал я, что мне со всем этим делать, и продолжал сидеть, смотреть на Будапешт с нашего холма. Тлели в Дунае огоньки корабликов, вокруг реки царство жёлтого и красного на фиолетовой подложке.
За бухлом я ходил в магазин неподалёку – это был магазин с мамонтом на входе. Так он и назывался. И ещё два мамонта сидели внутри в какой-то луже.
Да и сам себе я казался ископаемым, и история Холодной войны давно вмёрзла в учебники, из которых непонятно даже, что случилось 13 февраля сорок пятого - освободили или взяли Будапешт.
Я даже не помнил, что было написано на той медали, что сияла на груди одинокого солдата, про которого написано своё знаменитое стихотворение Исаковский.




Извините, если кого обидел

История про ностальгию (IV)

Набухло всё и стало влажным. Такое впечатление, что сентябрь в Будапеште не дождил, а парил.
Однажды я пошёл с товарищами снимать девок на концерт. Для этого надо было притворяться немцами.
Немцами получалось притвориться плохо, да и рок-концерт мне был как-то не по годам. Я утешал себя лживой мыслью, что венгерские девушки некрасивы лицами, что они носаты и снабжены большой нижней челюстью. Видимо... Нет, не видимо. Многие из них упитаны, в отчаянии врал себе я.
Можно было бы туда идти, если чалить хромированный мотоцикл у входа и всюду сновать в стальном немецком шлеме – это был бы лучший образец немца и съёмщика.
Но ту всё было не в тон, и не к месту.
И я побрёл прочь. Рок-концерт у Политехнического института затухал - не видный, а слышный. Только несколько фонарей перемигивались там, вдалеке.
Я выбрался из метро, и пошёл домой, мимо дома, в котором когда-то жил Казанова.
Хотелось идти длинной дорогой, вокруг церкви, и я свернул в подъезд-дворик, в котором даже был фонтан, и бесконечно капало и капало по его стволу. Тут же погас свет, потому что во всех подъездах Европы свет горит ровно три минуты. Очень было страшно там, в проходном дворе.
Но я прошёл насквозь и начал подниматься по лесенке.

Из чёрного провала двери навстречу мне вышла девушка – вернее мы столкнулись нос к носу, и она выронила мешок с мусором. Он немедленно прорвался, осыпая нас едкой требухой пылесоса.
Я сразу вспомнил одну мою знакомую, что жила в старом голландском доме и ей нужно было в очередь убирать лестницу в подъезде. Она вымыла всю лестницу, а потом решила вынести золу из своей индивидуальной печки. Все печки в этом доме были индивидуальными угольными печками.
И вот, она начала спускаться вниз по этой вымытой лестнице со своего пятого этажа, зажав в руке пакет с золой. Но пакет был пластиковым, а в золе ещё остались угольки. И лестница вдруг наполнилась пеплом. Солнце из узких окошек делило подъезд на полосы. Лучи упирались в стены. Она зачарованно смотрела на серый воздух подъезда и потом сказала, что более красивого зрелища не видела никогда.
Эта картина повторилась – и в свете фонаря сейчас оседало облако пыли.
Мы ещё не начали разводить руками, извиняться наперебой – но я знал, что произойдёт дальше. Я главное, знал всё о ней. Так бывает, когда десять секунд наблюдаешь на Vaci за кем-то - очень красивая девушка с каштановыми волосами. Ухоженная, улыбающаяся чему-то своему - и вот она вынимает карту города, смотрит в неё, водя по улицам пальцем, и понимаешь, что она – не мадьярка.
Кёльн, философский факультет, приехала на неделю, нет язык не выучить, но родной здесь в ходу, нет, не здесь, тут, ещё немного, ты знаешь, я курю, ну, вы-то все курите, смотри не прожги Kopfkissen, дед был здесь… И что-то щелкает, и ты ясно представляешь, как молодой парень вместе со своим батальоном фридентальцев бежит вверх по дороге к замку, в котором, как горошина в стручке, бьётся в истерике регент. Человек со шрамами, чихая и кашляя, отдает приказания и валятся носом в брусчатку дохлые и живые гвардейцы.
Вот диктатор закатан в ковёр – по старой турецкой традиции, естественной на берегах Дуная (на родственников регента ковров не хватает), и они летят в Берлин.
В это время мой старик только подкатывал к Тисе на своём танке и латунь для его будапештской медли ещё была бесформенным куском.Но это была тема запретная не для разговоров, а даже для мыслей – слишком много русских бродило в девяностые по Европе, тыкая чужим прошлым, прошлым своих стариков, приглашая изумиться аборигена.
И я знал наперёд, чем это кончается – вежливым недоумением у тех, что попроще, раздражением у интеллектуала. Поэтому эти сравнения я вырезал беспощадно - как глазки из картошки.

Так и здесь - я знал всё, что будет наперёд – на полгода вперёд, впрок, как боевое задание, как прогноз погоды, как приговор и прочую данность. Завтраки на балконе, свирепая драка двух сонных тел за одеяло, бессмысленные поездки в Сантандре, и визг качелей среди заброшенного сада. И кто-то окликает меня из-за ограды сербской церкви рядом с сербским культурным центром – это след сербской колонии, поселения сербов, бежавших от турок…
А пока время длилось, пыль висела в воздухе, по улице несло какой-то дрянью – как во всех старых городах Европы с дурно работающей канализацией.





Извините, если кого обидел

История про ностальгию (VI)

Ветер рвал волосы – тогда ещё у меня были волосы. Я задирал голову и смотрел на гигантскую женщину, сушившую на ветру лавровую ветвь. Не так у этой женщины отобрали русского пришлого мужика и сбили с постамента золочёные буквы, образовавшие фамилии советских солдат. И теперь она стояла одинокая, но гордая.
На самом деле скульптура была сочинена в память о погибшем сыне Хорти, который был лётчиком, и должна была держать в руках не ветку, а пропеллер. Ну да Бог с ней, с одиночеством и золотыми буквами, из которых всё равно не сложишь слово «вечность».

У Филлипса в «Праге» довольно много повторов, не нужных и мучительных объяснений. Ностальгия ведь - что супружеская измена. Когда тебя застукали, бессмысленно и унизительно повторять фразы, что затвержены из кинематографа «Это совсем не то, что ты думаешь», «мне так жаль», и прочий словесный мусор.
Говорили, что в какой-то момент Хемингуэю какие-то критики присудили премию за лучшее описание женщины. Это было как раз в том романе, с которым потом сравнивали «Прагу».
Хемингуэй не вёл отсчёт подробностям, он швырнул в лицо читателю метафору – да и дело с концом.
Вот тебе рифма, ты ждал.
Это место в классическом романе я могу обнаружить: «Она стояла у стойки, держа стакан в руке, и я видел, что Роберт Кон смотрит на нее. Так, вероятно, смотрел его соотечественник, когда увидел землю обетованную. Кон, разумеется, был много моложе. Но взгляд его выражал то же нетерпеливое, требовательное ожидание.
Брет - в закрытом джемпере, суконной юбке, остриженная под мальчишку, - была необыкновенно хороша. С этого все и началось. Округлостью линий она напоминала корпус гоночной яхты, и шерстяной джемпер не скрывал ни одного изгиба
».
Правдивых свидетельств о заочном соревновании писателей я не знаю.
Ностальгия – куда боле жёсткое чувство, чем любовь.
Оно допускает перечисление деталей, но отнимает право на точный пересказ эмоций. Мы знали когда-то разницу между блатными пластмассовыми октябрятскими звёздочками и обычными металлическими. На одних Ленин глядел с чёрно-белой кладбищенской фотографии, а на других – курчавился золочёным металлом. С ними была своя беда - звёздочка эта быстро отрывалась от булавки. Начнёшь драться во дворе, замесишь врагов как квашню, ан - глядь, тебя из октябрят уже кто-то разжаловал в беспартийные школьники.
Говорили, что колючие лучи пластмассовых звёздочек тачают подпольные предприниматели – грузинские цеховики.
Но пересказ того, что возникает в голове при воспоминании об уколе красного пластмассового луча, невозможен.
Читатель или собеседник должен додумать всё сам.
Вечность не складывается из ностальгических букв – за ней, как за дурнем-ямщиков, полночной порой, зимним полем, страшной стаей несутся волки политической конъюнктуры, разницы языков и несовпадения жизненного опыта.



Извините, если кого обидел