February 4th, 2006

История про то, что шпионами не рождаются (I)

Мы все любим слова «специальный» и «особый». Они отличают обыденные вещи и состояния, превращают их в главные, хотя никакого нового свойства в них не добавляют.
В бытовом языке эти слова становятся синонимами слова «хороший» и «отличный». Собственно, в русском языке слово «отличный» и играет эту многозначную и многозначительную роль.
Раньше герои детективов как бы выстраивались в цепочку: на одном её конце «отрицательные» персонажи: вражеские шпионы, предатели Родины; чуть поближе к середине джазисты из известной сентенции, потом уголовники; на другом конце - «положительные»: милиционеры и работники государственной безопасности; около серединной отметки, где жил простой советский человек, tabula rasa, обитали запутавшиеся, но всё же советские граждане - пусть даже и уголовники. Один из героев романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов» говорит, морщась: «… я имею в виду шпионов вообще. Шпионаж в России - явление не новое, но крайне своеобразное. Европейский шпион — это, если хотите, чиновник известного ведомства. Вот и всё. У нас же, кроме шпионов подобного типа (мы ведь тоже Европа, черт подери!), главную массу составляют шпионы по любительству, шпионы - бессребреники, совмещающие основную благородную службу с доносительством и слежкой, готовые лететь с замирающим сердцем на Фонтанку и сладострастно, чтоб не сказать хуже, докладывать самому Дубельту о чьей-то там неблагонамеренности. Шпионство у нас — не служба, а форма существования, внушённая в детстве, и не людьми, а воздухом империи. Конечно, ежели им за это ко всему же дают деньги, они не отказываются, хотя в большинстве своем, закладывая чужие души, делают это безвозмездно, из патриотизма и из патриотизма лезут в чужие дымоходы и висят там вниз головой, угорая, но запоминая каждое слово».
Любой подвиг почётен. Но в массовой культуре, в повествовании, которое связано формульными законами, герои всё же совершают подвиги по ранжиру.
Борьба хорошего под руководством лучшего - против совсем нехорошего и недостаточно качественного.
На приоритетной лестнице массовой культуры сотрудники спецслужб оказываются выше полицейских. И сотрудник госбезопасности всегда немного начальник для милиционера.
Политическое преступление куда страшнее, чем уголовное.


Извините, если кого обидел

История про то, что шпионами не рождаются (II)

В некогда популярном романе «Военная тайна» Льва Шейнина всё начинается с того, что обычный советский вор-карманник случайно крадёт в кинотеатре микроплёнку со шпионской информацией. Вор поступает как настоящий гражданин - тащит чертежи к чекистам.
Была в неофициальном городском фольклоре песня с похожим сюжетом. В ней иностранный шпион просил у воров за большие деньги украсть «советского завода секретный план». Но «Советская малина собралась на совет. Советская малина врагу сказала «нет»».
Именно к чекисту, как к высшей силе сходятся все пути чистых и нечистых граждан.
В романе Григория Адамова «Изгнание Владыки», что вышел через год после смерти автора - в 1946, году происходит следующий диалог:
«Молодой комбайнёр с недоумением посмотрел на своего самоуверенного и требовательного гостя. После минутного колебания Комаров сказал:
- Сознаю, мой друг, и очень прошу извинить меня за бесцеремонность. Но этого требуют интересы государственной безопасности.
Комаров отогнул обшлаг. Под ним золотисто сверкнул значок.
В первый момент комбайнёр казался ошеломлённым, затем покраснел от радости: впервые в жизни ему выпала такая редкая удача – принять непосредственное участие в деле государственной важности».
Роман этот отчасти фантастический. Среди многого придуманного в нём - этот золотистый значок. Но сцена эта правильная, с рифмой: «интересы государственной безопасности» - «покраснел от радости».
Это уж не Плейшнер, который становится бел как бумага.


Извините, если кого обидел

Шпионский роман как средство познания мира

Шпионские фильмы для советского зрителя издавна были сродни передачам Сенкевича. Они погружали в пространство кинопутешествий. Но невозможно было представить Юрия Сенкевича, ведущего рассказ из кабаре со стриптизом. И тут шпионский фильм, хоть и снятый в Прибалтике, хоть и моральный до невозможности, приходил на помощь. Он создавал виртуальное пространство заграницы с её лаковыми лимузинами, подмигивающими вывесками, чистым асфальтом и понимающими в жизни женщинами.
И едой, между прочим.
Вот Плейшнеру гестаповцы в Берне пересказывают рецепт кофе: «Греки научили меня запивать крепкий кофе водой. Это занятно: контраст температуры и вкуса создает особое ощущение».
А вот Штирлица послевоенные беглые эсэсовцы кормят в Мадриде тручей – это рыба, если кто не знает. Макс Отто фон Штирлиц вообще похож на гастрономического путешественника по Европе.
Всё на еде, и первое настоящее впечатление от Швейцарии Плейшнер получает в ресторане.
Он смотрит в меню. Он видит там слово «омары» и слово «ветчина». В этот момент профессор похож на советского человека, падающего в обморок при виде тридцати сортов колбасы. Собственно, это так и читалось.
Даже сам Штирлиц попадает впросак с взбитой сметаной, которую заказывает в вокзальном кафе. Простой сметаны нет, а есть с вареньем, сыром и взбитая. И разведчик сидит, ошарашенный, в вокзальном кафе.
Дело ещё и в том, что Юлиан Семёнов был по-настоящему знаменитый писатель, который шёл рядом с Властью. Он шёл с ней рядом и, одновременно, чуть в стороне. Этот писатель досказывал то, что Власть не могла или не хотела сказать.
Но он оказывался ещё и культурным просветителем – в романе «Югославском варианте» пересказываются книги Кречмера. В маленьком рассказе «Нежность» есть даже перебежавший от Шекспира полковник Розенкранц, умерший, правда, от сифилиса.
Штирлиц, который больше всего любит раннюю весну, говорит Плейшнеру: «Скоро литература будет пользоваться понятиями, но отнюдь не словесными длительными периодами. Чем больше информации - с помощью радио и кинематографа - будет поглощаться людьми, а особенно подрастающими поколениями, тем трагичней окажется роль литературы. Если раньше писателю следовало уделить три страницы в романе на описание весенней просыпающейся природы, то теперь кинематографист это делает с помощью полуминутной заставки на экране. Ремесленник показывает лопающиеся почки и ледоход на реках, а мастер - гамму цвета и точно найденные шумы. Но заметьте: они тратят на это минимум времени. Они просто доносят информацию. И скоро литератор сможет написать роман, состоящий всего из трех слов: «Эти мартовские закаты...». Разве вы не увидите за этими тремя словами и капель, и лёгкий заморозок, и сосульки возле водосточных труб, и далёкий гудок паровоза - вдали за лесом, и тихий смех гимназистки, которую юноша провожает домой, сквозь леденящую чистоту вечера?».
Из этого, довольно банального, пассажа можно было в семидесятые развить что угодно – даже культурологическое исследование о виртуальной реальности. За неимением настоящего исследования использовался диалог из романа о разведчиках.


Извините, если кого обидел