January 22nd, 2006

История про ленту.

Ничего не понимаю. За три дня отсутствия я, оказывается, удалил несколько друзей, а они, соответственно - меня.
Ничего не понимаю.

Извините, если кого обидел

История про метро-топо-литен.

Читая книжку про метро, нужно сказать вот что. Тема метро как антиутопии - тема давняя. Началось всё с немного забытого романа Александра Кабакова "Невозвращенец". Дело в том, что метро было символом советской устойчивости. Автобус может опоздать, а метро - нет. Метро не ломается. Метро - вечно.
В романе Кабакова говорилось вот что: "В метро пошли, - сказал я, - А то на улице без оружия долго не проходим...
- А в метро там спокойнее? - спросила она. Видно после всех переживаний она просто не могла замолчать. - Чего тогда с Брестского вокзала не ехал в
метро?
- Ночью там тоже... не рай, - неохотно пояснил я. - Но всё же... хотя бы с оружием не пускают... официально.
Мы уже шли по скользким, сбитым и покорёженным ступеням эскалатора. Когда-то я терпеть не мог идти по эскалатору - когда он двигался сам...
Перрон был почти пуст - только вокруг колонн спали оборванцы, голодающие Ярославль и Владимир давно уже жили в столичном метро. Да несколько человек подростков сидели посреди зала кружком, передавая из рук в руки пузырёк. Сладкий запах бензина поднимался над ними, один вдруг откинулся и, слегка стукнувшись затылком, застыл, уставившись открытыми глазами в грязный, заросший густой паутиной и рыжей копотью свод. Поезда с двух сторон подошли почти одновременно - редкие ночные поезда.
Один из них остановился, двери раскрылись, но никто не вышел - вагоны были пусты. Другой же, как раз тот, что был нам нужен, к Театральной, прошёл станцию, почти не замедляя ход. Впрочем, он и так полз еле-еле - километров семь в час, и поэтому я успел хорошо рассмотреть, в чём дело.
В кабине рядом с машинистом стоял парень в мятой шляпе и круглыхнепроницаемо-чёрных, как у слепого, очках. С полнейшим безразличием направив очки на проплывающую мимо станцию, сильно уперев, так что натянулась кожа, держал у скулы машиниста пистолет. Длинные косы парня свисали вдоль его щёк мёртвыми серыми змеями.
В первом вагоне танцевали. Музыка была не слышна, и беззвучный танец был так страшен, что Юля взвизгнула, как щенок, и отвернулась, спрятала лицо... Среди танцующих была девица, голая до пояса, но в старой милицейской фуражке на голове. Были два совсем молодых существа, крепко обнявшиеся и целующиеся взасос, у обоих росли редкие усы и бороды. Был парень, у которого гладко выбритая голова, окрашенная красным, поверх краски была оклеена редкими серебряными звёздами. Он танцевал с девушкой, на которой и вовсе ничего не было, даже фуражки. На правой её ягодице был удивительно умело вытутаирован портрет генерала Панаева, на левой - обнажённый мужской торс от груди до бёдер, мужчина был готов к любви... Когда девушка двигалась, генерал Панаев совершал непотребный эротический акт. Заметив, что поезд проезжает освещённую станцию, девушка повернулась так, чтобы вся живая картина была точно против окна, и начала крутить задницей энергичнее... И ещё там, конечно, танцевали люди в цепях, во фраках, в пятнистой боевой форме отвоевавших в Трансильвании десантников, в старых костюмах бюрократов восьмидесятых годов, в балетных пачках, даже в древних джинсах... Посередине танцевал немолодой человек в обычном, довольно модном, но явно фабричного отечественного производства фраке. Выражение лица его было - сами скука и уныние, но нетрудно было догадаться, почему его приняли в эту компанию: именно он и держал на плече какой-то дорогой плэйер, беззвучно аккомпанирующий дьявольскому танцу... Поезд сгинул в туннеле. Следующий должен был прийти не раньше чем через полчаса. Ждать не было смысла - он мог быть ещё страшнее, ночь выдалась беспокойная. Но и идти дальше с голыми руками не хотелось.
И тут меня осенило. Ведь оружие всё равно понадобится...
Я растолкал одного из спящих у колонны. Это был тощий, даже более тощий, чем многие его земляки, старик, судя по выговору - из Вологды или откуда-нибудь оттуда, с севера.
- Чего надо-то? - спросил он, подняв голову на минуту и снова кладя её на руки, чтобы не тратить силы. Глаза он так и не раскрыл. Я присел рядом на корточки.
- Отец, - шепнул я, - слышь, отец, "калашникова" нет случайно? Лучше десантного... Может, от сына остался? Я бы пятьдесят талонов отдал сразу...
Старик раскрыл глаза, сел. Беззубый от пелагры рот ощерился.
- Отец, говоришь? От сына? Да я ж сам тебе в сыновья гожусь, дядя!
Я увидел, что он говорит правду, этому человеку было не больше тридцати. Но и голодал он уже не меньше года.
- Калашника нет, - с сожалением сказал он. - Продал уже... А макарку не возьмёшь? Хороший, ещё из старых выпусков, я его по дембелю сам у старшины увёл... Год назад... Под Унгенами стояли, в резерве, тут объявляют - всё ребята, домой, конец. Я его и увёл... Возьми, дядя! За тридцать талей отдам... Четыре дня не ел, веришь...
Он уже рылся в лежащем под головой мешке, тащил оттуда вытертую до блеска кожаную кобуру...".

Извините, если кого обидел