January 9th, 2006

История про Александра Грина (IX) Вставная глава о театральных администраторах.

Есть особый тип персонажа русской литературы двадцатых-тридцатых годов. Это администратор театра, что, в частности, ведает билетами и контрамарками. В «Мастере и Маргарите» (что, начали уже блевать, да?) Варенуха – который «прятался в кабинете у финдиректора от контрамарочников, которые отравляли ему жизнь, в особенности в дни перемены программы».
Один из самых известных персонажей этого рода описан двухголовым писателем Ильфопетровым: «Администратор трудился, как грузчик. Светлый бриллиантовый пот орошал его жирное лицо. Телефон тревожил его поминутно и звонил с упорством трамвайного вагона, пробирающегося через Смоленский рынок.
- Да! - кричал он. - Да! Да! В восемь тридцать!
Он с лязгом вешал трубку, чтобы снова ее схватить.
- Да! Театр Колумба! Ах, это вы, Сегидилья Марковна? Есть, есть, конечно, есть. Бенуар!.. А Бука не придет? Почему? Грипп? Что вы говорите? Ну, хорошо!.. Да, да, до свиданья, Сегидилья Марковна...
- Театр Колумба!!! Нет! Сегодня никакие пропуска не действительны! Да, но что я могу сделать? Моссовет запретил!..
- Театр Колумба!!! Ка-ак? Михаил Григорьевич? Скажите Михаилу Григорьевичу, что днем и ночью в театре Колумба его ждет третий ряд, место у прохода»... Далее следует знаменитый диалог:
«- Скорее, - крикнул он Остапу, - вашу бумажку.
- Два места, - сказал Остап очень тихо, - в партере.
- Кому?
- Мне.
- А кто вы такой, чтоб я вам давал места?
- А я все-таки думаю, что вы меня знаете.
- Не узнаю.
Но взгляд незнакомца был так чист, так ясен, что рука администратора сама отвела Остапу два места в одиннадцатом ряду.
- Ходят всякие, - сказал администратор, пожимая плечами, очередному умслопогасу, - кто их знает, кто они такие... Может быть, он из Наркомпроса?.. Кажется, я его видел в Наркомпросе... Где я его видел?
И, машинально выдавал пропуска счастливым теа и кинокритикам, притихший Яков Менелаевич продолжал вспоминать, где он видел эти чистые глаза.
Когда все пропуска были выданы и в фойе уменьшили свет, Яков Менелаевич вспомнил: эти чистые глаза, этот уверенный взгляд он видел в Таганской тюрьме в 1922 году, когда и сам сидел там по пустяковому делу».

Но вернёмся к Булгакову. В «Театральном романе» описан С течением времени я начал понимать, чего просили у Филиппа Филипповича. У него просили билетов.
У него просили билетов в самой разнообразной форме. Были такие, которые говорили, что приехали из Иркутска и уезжают ночью и не могут уехать, не повидав "Бесприданницы". Кто-то говорил, что он экскурсовод из Ялты. Представитель какой-то делегации. Кто-то не экскурсовод и не сибиряк и никуда не уезжает, а просто говорил: "Петухов, помните?" Актрисы и актеры говорили: "Филя, а Филя, устрой..." Кто-то говорил: "В любую цену, цена мне безразлична..."
- Зная Ивана Васильевича двадцать восемь лет, - вдруг шамкала какая-то старуха, у которой моль выела на берете дыру, - я уверена, что он не откажет мне...
- Дам постоять, - внезапно вдруг говорил Филипп Филиппович и, не ожидая дальнейших слов ошеломленной старухи, протягивал ей какой-то кусочек бумаги.
- Нас восемь человек, - начинал какой-то крепыш, и опять-таки дальнейшие слова застревали у него в устах, ибо Филя уже говорил:
- На свободные! - и протягивал бумажку».

Так вот, есть воспоминания Шепеленко, о том, как они с Александром Грином посетили спектакль в Художественном театре. Тут и произошла встреча с Филиппом Филипповичем Тулумбасовым. Судя по всему, Грин произвёл неприятное впечатление, но билеты, а вернее, бесплатные контрамарки ему дали.
Тогда Грин, получив своё, громко сказал в окошко:
- В Гражданскую войну вы служили в отряде Дроздовского.
Администратор глядел на него с понятным ужасом. Потом начал отпираться, но не тут-то было.
Грин потом настаивал:
- Это, несомненно, белый офицер: жесты и взгляд выдают его с головой!
Действительно, перед спектаклем, как и предупреждал Грин своего спутника, администратор ждал их за углом. По слова Шепеленко, Грин администратора вполне успокоил.
Но шутка, что называется, удалась.

Извините, если кого обидел

История про Александра Грина (X)

Есть история, которую с различной степенью достоверности, рассказывают различные люди. Катаев рассказывал её про Олешу, который учил его, как нужно писать прозу.
Итак, Олеша якобы говорил: «Понимаешь, можно написать любой по глупости текст, но закончи его метафорой типа: «Он шёл, а в спину ему смотрели синие глаза огородов» и текст заиграет. Получится настоящая литература».
У Грина получается то же самое - только метафоры живут в конце каждого абзаца. Их много, чрезвычайно много, от них ломятся страницы, как лотки на восточном базаре. Или, вернее, как витрины модного магазина.
Вот Томас Гарвей из «Бегущей по волнам» говорит полицейскому чиновнику в комнате убитого капитана: «Кажется, он не был ограблен». Дальше Грин пишет: «Комиссар посмотрел на меня, как в окно». Наваждение там бросает на людей терпкую тень, старички стоят, погруженные в воспоминания, как в древний мох. Кстати, в «Бегущей по волнам» говорят так: «Я уже дала себе слово быть там, и я сдержу его или умру». «Прощайте! Не знаю, что делается со мной, но отступить уже не могу». «Это не так трудно, как я думала. Передайте моему жениху, что он меня более не увидит. Прощай, и ты, милый отец! Прощай, моя родина!».

Но есть и иной тип повествования, гладкий как манишка – взятый из той России, какой она была в двадцатые, не случись революции.
«Джесси и Моргиана» очень странный роман Грина - в нём говорящие имена, и часть интонации почти газдановская, в этом стиле странные сближения, какие-то неясные превращения эмигрантской прозы, а так же такая вот история: «Джесси обошла все нижние комнаты; зашла даже в кабинет Тренгана, стоявший после его смерти нетронутым, и обратила внимание на картину «Леди Годива». По безлюдной улице ехала на коне, шагом, измученная, нагая женщина, - прекрасная, со слезами в глазах, стараясь скрыть наготу плащом длинных волос. Слуга, который вел ее коня за узду, шел, опустив голову. Хотя наглухо были закрыты ставни окон, существовал один человек, видевший леди Годиву, - сам зритель картины; и это показалось Джесси обманом. «Как же так, - сказала она, - из сострадания и деликатности жители того города заперли ставни и не выходили на улицу, пока несчастная наказанная леди мучилась от холода и стыда; и жителей тех, верно, было не более двух или трех тысяч, - а, сколько теперь зрителей видело Годиву на полотне?! И я в том числе. О, те жители были деликатнее нас! Если уж изображать случай с Годивой, то надо быть верным его духу: нарисуй внутренность дома с закрытыми ставнями, где в трепете и негодовании - потому что слышат медленный стук копыт - столпились жильцы; они молчат, насупясь; один из них говорит рукой: «Ни слова об этом. Тс-с!» Но в щель ставни проник бледный луч света. Это и есть Годива».
При этом «Джесси и Моргиана» практически и есть Газданов - с его выздоровлениями после смертельных болезней, добропорядочным доктором с саквояжем, каплями и облатками (облатки! Вот обязательное слово! Облатки!) - в болезни должен быть обязательный кризис, когда все комкают платочки, затем платочки распрямляются, кризис проходит.
А болезни в пути, обморожения, и сумасшествия, впрочем, все недуги включая смертельные, лечатся стаканом водки.
Негодяи и негодяйки вырезаются смертью из повествования как глазки из картошки, а любовь под абажуром пожирает всё.
Пейзаж после битвы, в которой побеждают романтики очень похож на сладкую каторгу, которую заслужили Мастер и Маргарита. Покой и стакан чая в серебряном подстаканнике.


Извините, если кого обидел