January 6th, 2006

История про Александра Грина (IV)

Его первые рассказы отдают ницшеанством, в них есть привкус русской прозы того времени – Куприна да странствующего Горького. Потом уже Гофман стучит вместе с Эдгаром По в свой барабан. А потом и вовсе Александр Гриневский становится и вовсе ни на кого не похож.
А ранний Грин действительно очень похож на Куприна. Тем более именно Куприн привёл его к литераторам. Именно Куприн был чрезвычайно успешен в бытовом рассказе – и у него бегали по страницам озверевшие от крови солдаты, выясняли отношения жеманные пары, и колыхало сюжет блестящее слово «револьвер».
Он был писателем, особняком стоявшим среди писателей начала века – и из-за революционного эсеровского прошлого. Есть, кстати, очень показательная романтическая история. Прототип героинь нескольких рассказов Грина Екатерина Бибергаль была настоящей революционеркой из тех, что без колебаний отдавали жизнь за террор. Она-то и стала предметом привязанности Грина. Они то ссорились, то мирились, и в пылу ссоры Грин пальнул в неё из револьвера, пуля пробила левый бок, но девушка осталась жива.
Ценность такого стрелка-безумца для эсеров была сомнительна, а вот девушка ещё успела пережить и поучаствовать во всех революциях – чтобы жизнь пожевала её неизвестным способом, но в известном 1937 году. Но, пожевав – выплюнула в эпоху, что романтично звалась «Реабилитанс».

Что касается самого Грина, то приятель мой Варламов написал об этом периоде жизни писателя так: «Юный Грин не был похож не только на жертвенных террористов Боевой организации, воспетых Савинковым, но даже на самых обычных, рядовых членов партии. Профессиональный революционер из него был такой же никудышный, как прежде реалист, моряк, золотодобытчик, рыбак, солдат... Это потом, в шестидесятые годы, о Грине станут писать всякие глупости, что, мол, куда бы его ни забрасывала судьба, он везде служил революции, а на самом деле «Алексей Долговязый» тратил партийные деньги на кабаки, совершенно не интересовался теорией, допускал чудовищные ляпсусы, сочинял в прокламациях небылицы (однажды присочинил, будто убил погнавшегося за ним полицейского, товарищи обрадовались, но на всякий случай не стали предавать этот факт гласности, решили его перепроверить и оказались правы в своих подозрениях), был болтлив, неосторожен и тем очень сердил своих серьезных товарищей, которые насмешливо звали его «гасконцем». Членам организации тех двадцати-тридцати рублей, которые выдавала партия, хватало на месяц, а долговязый «Алексей» тратил их за два дня, да и вообще был в финансовых делах неразборчив».

Никакой радости, конечно, в том, чтобы Грин оказался вторым Савинковым, для нас нет. Что нам веселья было бы в том, что он не отказался бы от террористического акта, а кого-нибудь героически взорвал? (Добровольцев, кстати, хватало с избытком). Но, так или иначе, после ссылки в Пинегу революция вымывается из жизни Грина вымывается как сахар из взрывателя плавучей мины.
Так мина становится на боевой взвод и исполняет своё единственное предназначение. А Гриневский так становится Грином – писателем, то есть, тем Грином, что мы знаем.
Популярность Грина в шестидесятые-семидесятые годы была чуть не больше, чем у всех писателей двадцатых. Но дело не только в этом – тогда возникает общественных мифов о Грине-романтике. Самые загадочные биографии – это те, о которых, кажется всё известно. Жизнь Грина – из таких. Всё не так, как на самом деле – эта каламбурная сентенция тут вполне применима.


Извините, если кого обидел