December 10th, 2005

История про Александра Зиновьева.

Читал Зиновьева в некотором недоумении – потому как нет хуже позиции для публичного человека, чем публичные обличения в духе известной пьесы – «Весь мир создан совершенно не на мой вкус. Береза - тупица, дуб - осел. Речка - идиотка. Облака - кретины. Люди - мошенники. Все! Даже грудные младенцы только об одном мечтают, как бы пожрать да поспать. Да ну его»!
И вот когда Зиновьев ворчит: «Суть моей «зиновьйоги» замечали лишь в моём непосредственном окружении. То, что я сделал в логике и философии, знали и понимали лишь немногие из моих учеников, Мои социологические идеи вообще не были зафиксированы в виде книг и статей». А «Западные логики поступили в отношении моих логических исследованиях в удивительном согласии с тем, как это требовалось советским властям и их помощникам – моим бывшим коллегам». По страницам рыскают «Бывший друг такой-то» и «Бывший друг такой-то», «бывший друг» становится чем-то вроде звания «заслуженный артист».
И за мной по следу идёт ужасный сумасшедший с бритвой Оккама в руке. Может, Зиновьев просто сварливый человек, мания величия в совокупности с манией преследования? И вот его, как сосредоточенного маньяка, волочёт по жизни внутреннее безумие?
Вроде упомянутой злобы и историй типа "С Ю. Орловым я встретился лишь один раз. Он позвонил мне и предложил сделать какой-нибудь доклад на его научном семинаре у него дома. Я изложил моё доказательство недоказуемости великой теоремы Ферма. Боюсь, что моё доказательство осталось непонятым».

Сейчас я не поленился, и перелистал книгу «Зияющие высоты» - тридцать три листа убористого текста, совершенно, на мой взгляд, чудовищные стихи, всё ужасно.
Я и тогда не усмотрел особой силы в "Зияющих высотах". Несмотря на сладость запретного плода, а она в момент чтения присутствовала, я не числю этот текст по разряду литературы. Собственно, у него нет признаков литературности. Это политический памфлет, довольно неловкий и скучный. В России, с её образцом Салтыкова-Щедрина ужасно нежизнеспособный.
Мне стали говорить, что хорош его однообразный стиль, всегда педалирующий одни и те же интонации, сотня примеров для одной мысли, текст, все время возвращающийся к описанию одного и того же ощущения. Я нашёл пару примеров этого: "В чем основа основ человеческого бытия? Увы, ответ банален. Он был ясен с самого начала и зачем нужно было прожить целую жизнь, чтобы убедиться в этом? Не знаю. Знаю одно: основу подлинно человеческого бытия составляет правда. Правда о себе. Правда о других. Беспощадная правда. Борьба за нее и против нее — самая глубинная и ожесточенная борьба в обществе. И уровень развития общества с точки зрения человечности будет отныне определяться степенью правдивости, допускаемой обществом. Это самый начальный и примитивный отсчет. Когда люди преодолеют некоторый минимум правдивости, они выдвинут другие критерии. А начинается все с этого".
Мне, правда, всегда хочется процитировать в таких случаях другое - речь профессора из известной пьесы: "Хигинс. Пикеринг, да этот парень - прирожденный оратор! Обратите внимание на инстинктивную ритмичность его фразы: "Я готов вам объяснить, пытаюсь вам объяснить, должен вам объяснить". Сентиментальная риторика. Вот что значит примесь уэльской крови. Попрошайничество и жульничество".

Важно понять, где кончается ностальгия, кончается функция времени, и начинается любовь к собственно тексту. Надо спокойно, без снобизма, понять - отчего всё это нравилось и кому-то нравится сейчас? Ведь только заходит разговор на уровне "а что конкретно сделал Зиновьев", то всё ускользает из пальцев. Степень влияния текстов Зиновьева на общество непонятна, а в мемуарах, где, казалось бы, надо развернуться, напомнить о своих заслугах, философские дискуссии совершенно не освещены.
Такое впечатление, что главное достоинство этих философских споров в том, что они были.
Есть проблема одновременного зачёта по разным дисциплинам, как это случалось с авторской песней - "лучший бард среди физиков, лучший физик среди бардов, в итоге - не очень хороший певец, посредственный поэт, проблемный исполнитель... Да и с физикой как-то неважно". Но самопрезентация, стремительные отсылки к разнородным заслугам путают зрителя. И вот Зиновьев, позиционирующий себя как писатель, пишет какие-то ужасные безвкусные вещи. Если он пишет: "То, как в России обошлись со мною, есть характерный пример тому, насколько низко пал мой народ" - то это больше, чем преступление. Это потеря вкуса.

Впрочем, у Зиновьева есть два места, которые примиряют меня с его личностью. Collapse )

История про сны Березина № 191

В этом сне у меня есть подруга-журналистка. Она сидит в какой-то восточно-европейской стране и ждёт переворота. Находится она поэтому в тамошнем Президентском дворце – внутренность его напоминает Елисеевский магазин.
Мы время от времени созваниваемся – на одном конце эфирного провода я в Москве, на другом – она, в огромных пустых залах, окружённая немногочисленными коллегами.
Мне это, наконец, надоедает, и я отправляюсь в неизвестную страну на велосипеде. За полночи вполне можно добраться – так я думаю.
Я долго, с приключениями, еду – иногда забросив велосипед в кузов попутного грузовика.
Всё время идёт ужасный дождь, и я въезжаю в столицу неизвестного государства злой как чёрт, и как чёрт грязный.
- Не хватало ещё, чтобы меня на порог не пустили, - думаю я. – Наверняка охрана нервничает, переворот всё-таки. И тут я – замарашка.
Велосипед я приковываю в каком-то дворике, и как был, в заляпанной майке, иду во дворец.
Там темно все ходят с маленькими галогенными фонариками. На удивление, никто не придирается к внешнему виду, и местные молодые чиновники только цокают языком:
- На велосипеде? Из Москвы!? Гарно!
Мне предлагают помыться – оказывается, что в соседней зале находится бассейн метров на двадцать пять – чистенький, с подсветкой. Там мы уединяемся с подругой.
Ну а иначе зачем я туда ехал-то?


Извините, если кого обидел