October 23rd, 2005

История про худых и толстых (VIII)

История сурово спрашивает людей двадцатых и читателей следующего века: «Кто ещё хочет попробовать комиссарского тела»?

Очень много о новой функции тела говорится в романе «Как закалялась сталь». В частности, там появляются безногие пулемётчики на тачанках. Жизнь тела, многие его функции сводятся к одной, все движения – к одному действию: стрельбе из пулемёта, установленному на боевой колеснице. Их Корчагин вспоминает в один из кульминационных моментов жизни - как примердля себя.

Про Корчагина известно мало, он тоже почти не описывается в романе. Говорится только, что фигура у него высокая. Одним словом, чудотворец был высокого роста. Вообще, конечно, это образ из «Четьи-Миней». И, как именно коммунистический святой, Корчагин питается одним воздухом, разве только смешанным с табачным дымом. Есть даже чудо в конце, обязательного чуда для агиографического текста, есть. Это публикация рукописи Корчагина, названной в самой книге повестью. Чем не знаменита протопопова книга?

В оппозиции к состоящему исключительно из идеи, а не из плоти Корчагину стоят толстяки. Картина морального разложения Островским описывается так: «В приоткрытую дверь Корчагин увидел на кровати какую-то толстую женщину, вернее, её жирную голую ногу и плечи».[1]

Это образ Анечки Прокопович из «Зависти», тело которой «можно выдавливать как ливерную колбасу».

Другие герои «Зависти», как бы олицетворяющие будущее страны, Валя и Володя бесплотны, как ангелы, они даже ничего не едят. «И он дорог мне, как воплотившаяся надежда»… «Я тот, что верил в него, а он тот, что оправдал веру» - так говорит о Володе Андрей Бабичев, как бы подчеркивая возвышенность-вознесённость-бесплотность молодого человека.

Об этом же упоминает Чудакова: «Но так же, как Бабичев, - это люди-вещи, в них есть нечто застойное, и чем больше они двигаются, шумят, бьют по мячу, тем очевиднее их внутренняя остановленность».

В рассказе «Гадюка» возникает мотив не просто женской ревности героини, а просто антагонистического неприятия:

«Та же свежая бабёнка вошла с чугуном борща, отворачивая от пахучего пара румяную щёку...». А героиня, ревнуя, ловит крестьянку в сенях:

- Ты что, смерти захотела?

А у самой - «плечи, едва развитые, как у подростка», «Длинный поперечный рубец, на спине, выше лопатки, розово-блестящее углубление - выходной след от пули, на правой руке у плеча - небольшая синеватая татуировка».[2] Шрамом обладает, кстати, и тело Андрея Бабичева - это следствие побега с каторги.

Сокровенный платоновский человек Пухов зажимает в кулаке четыре выбитых при крушении зуба, потом, подержав их так, кидает в пространство и лезет на чужой паровоз - закрывать пар. Далее говорится следующее: «Зворычный советовал Пухову непременно вставить зубы, только стальные или никелированные - в Воронежских мастерских могут сделать: всю жизнь тогда не изотрешь о самую твёрдую пищу!

- Опять могут! - возразил Пухов.

- А мы тебе их штук сто наделаем, - успокоил Зворычный. - Лишние в кисет в запас положишь.

- Это ты верно говоришь, - согласился Пухов, соображая, что сталь прочней кости и зубов можно наготовить массу на фрезерном станке».[3]

Время революции и социальных перемен - это времена синекдох. Части тела в это время живут самостоятельно.

Олеша в дневниках пишет: «Знаете ли вы, что такое террор? Это гораздо интереснее, чем украинская ночь! Террор - это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. Потом этот нос висит в воздухе, освящённый прожекторами, а бывает также, что этот нос называется днём поэзии».[4]

Нос майора превращается в нос генералиссимуса, он растёт в чинах и званиях.

Итак, тело превращается в функцию, обобществляется как средство производства. Как механизм оно всё меньше и меньше питается едой, а всё больше и больше сталью, или другими неживыми материалами, вещами, в больших количествах малосъедобными - спиртом, табаком или идеей.



[1] Николай Островский «Как закалялась сталь» Петрозаводск ,1961 С.313.

Между прочим, в письмах к Л.В.Беренфус Островский пишет: «Мадмуазель Люси!!! Тогда был ещё глуп, как пробка, потому что не видел набитых разными условностями и пустым кокетством эти фигурки, которые на вид казались такими женственными» (Николай Островский. Собрание соч. М. 1990 III C. 5), или «Люси, вы далеко, милая Люси, и хоть теперь поверьте...», а через два года: «Спросите меня... что у меня осталось сейчас родного, дорогого: только одна партия и те, которых ведёт она». (Л.В.Беренфус 8 октября 1924 (Николай Островский. Собрание соч. М. 1990 III C. 14)). В иных, поздних письмах идут заботы об изданиях, скандалы с инсценировками и т. п.

[2] Толстой А. Собрание сочинений в 10 т., М., 1958 т. 4, С.180.

[3] Платонов А. Сокровенный человек//Течение времени М., 1971. С.131

[4] Юрий Олеша. Литературные дневники. «Знамя». 7/1998, с 155.



Извините, если кого обидел

История про худых и толстых (IХ)

Со временем толстые меняются с тонкими. Происходит смена караула.

Олеше повезло - у него был особый исследователь. Этот исследователь шёл за ним неспешной поступью, похожей на поступь литературного человека без фамилии, которого звали Порфирий Петрович.

Исследователя звали Аркадий Белинков. Он был непрост и был человеком непростой биографии. С такими людьми было тяжело - говорят, и с Белинковым обычному человеку тоже было нелегко. В эпоху косовороток он ходил в костюме, и в эпоху френчей он ходил в костюме. Был, правда, период, когда он ходил в бушлате. Но это была справедливо осуждённая партией и правительством пора, и скоро снова было можно ходить в том, что сам на себя надеваешь.

Он написал книгу о сдаче советского интеллигента. Так учитель отчитывает провинившегося, а на самом деле отчитывает весь класс. Олеша, правда, не был первым учеником.

На самом деле, книга Белинкова о толстых и тонких. Это расширенный рассказ Чехова о встрече на вокзальном перроне. Это история про естественные вещи, про то, как Волга впадает в Балтийское море. Как смешиваются воды. Как худой хочет притвориться толстым.

Между прочим, в дневниках Олеша писал: «Я росту маленького; туловище, впрочем, годилось бы для человека большого, но коротки ноги, - поэтому я нескладен, смешон; у меня широкие плечи, низкая шея, я толст. Никогда не предполагал, что буду толстым, лет с двадцати пяти начал толстеть, и теперь, когда мне тридцать, - я маленький толстячок, набрякший, с ощущением ошейника под затылком и подбородком, с гудением в ушах, с глазами, которые краснеют после сна, и после того, как я нагибаюсь, и от холода…

Раннее вставание, легкая пища...

Я писатель и журналист. Я зарабатываю много и имею возможность много пить и спать. Я могу каждый день пировать. И я каждый день пирую. Пируют мои друзья, писатели. Сидим за столом, пируем, беседуем, острим, хохочем. По какому поводу? Без всякого повода. Никакого праздника нет, ни внутри, ни снаружи, — а мы пируем. В консервных коробках — коричневые жижи; коричневые жижи на тарелках.

Несут коричневую жижу, делят, клубится пар; вылавливают грибы в коричне­вых жижах. Как милы все! Как приятны! Как приятно пить, закусывать, общаться...

Я переполнен коричневыми жижами.

На рассвете я возвращаюсь домой, валюсь в одежде на кровать и засыпаю. Спящего мучат меня приступы изжоги, и во сне приступ становится группой гос­тей, взбегающих ко мне по лестнице, врывающихся в двери с криками и взмахами и внезапно исчезающими…

Пюре. Нужно питаться одним пюре. Если я скажу: я хочу есть пюре — зас­меются и скажут: так и ешьте, кто же вам мешает.

И действительно, никто не мешает. Надо купить картошки и попросить сосед­ку сварить мне пюре. Или пойти в вегетарианскую столовую. Да, наконец, и, пи­руя, можно заказать пюре.

Эксцентрично — но это так: я мечтаю о пюре! Я не хочу коричневых жиж. Но ведь это гнусное барское рассуждение. Ведь есть же множество мечтающих о мясе... Я пресытился. У меня тугой кошелек. Я могу выбирать. Значит, нужно выбросить кошелек, перестать зарабатывать, — может быть, это путь к чистоте, ко­торая в мыслях моих аллегорически существует в виде пюре?

Я пишу стихотворные фельетоны в большой газете, за каждый фельетон пла­тят мне столько, сколько получает путевой сторож в месяц. Иногда требуется два фельетона в день. Заработок мой в газете достигает семисот рублей в месяц. За­тем, я работаю как писатель. Я написал роман «Зависть», роман имел успех, и мне открылись двери. Театры заказали мне пьесы, журналы ждут от меня произведе­ний, я получаю авансы.

И вот в каком-то невидимом дневнике я делаю запись: слишком много пиров в моей жизни. Верните мне чистоту, я набряк... я найду чистоту мою, утраченную неизвестно где и когда. жизнь моя безобразна... я стану нищим... Я ухвачу кон­чик нити и распутаю клубок...».[1]

Он был беспощаден к себе изначально. Эта беспощадность даже страшнее этических считалок Белинкова, что изложены в книге про Олешу.



[1] Юрий Олеша. Литературные дневники. «Знамя». 7/1998, с 147-148.




Извините, если кого обидел