September 26th, 2005

История про шишкинский путеводитель.

И вот Шишкин написал путеводитель, читающийся как роман. Не учительский, не менторский с известной интонацией: “Посмотрите направо, посмотрите налево”, а книгу про две культуры. Причём – обе были неизвестны русскому путешественику. Одна, швейцарская, неизвестна нам потому, что замещена упомянутыми мифами о Ленине, Штирлице и швейцарских банках. Эта, швейцарская, неизвестна большинству из нас оттого, что ситуация там совсем другая, нежели в Германии. Это связано и с визами, и с эмиграционным режимом. Культура, которую составляли русские в Швейцарии, нам тоже неизвестна. В Швейцарии стране нет русских колоний, которые были в ней в начале века. Есть только унылые новые русские, что проснувшись, высматривают – не остановился ли в изголовье красный зайчик лазерного целеуказателя.
Даже белоэмигрантов в Швейцарии было всего три тысячи – по сравнению с 250 000 в Германии. Это Германия тогда и теперь наводнена русскими писателями. Именно поэтому про Германию мы знаем больше.
Шишкин сказал:
- Ты понимаешь, главное качество, которое отличает швейцарцев - вначале оно во мне вызывало недоумение, а теперь я понял его глубокую мудрость - это некоторое самоуничижение. Как у нас, только по сравнению с нами, это принимает совсем другую форму.
Он увидел, пройдя по Москве, что везде, где были лозунги про коммунизм и КПСС, колыхаются плакаты и транспаранты типа «Москва, ты самый лучший город в мире», и сразу же сравнил: «А там всё не так. Всё это так плавно перешло - одно в другое. Для каждого швейцарца абсолютно естественен такой «комплекс неполноценности», который переходит в признание абсолютно всех достижений соседей. И с каким швейцарцем не поговоришь, то он с пеной у рта начнёт доказывать, что стране всё плохо.
С этим я был готов поспорить, потому что мои ездоки на мотоциклах придерживались друнгого мнения. Эти военнообязанные ребята, отслужив срочную, за одно слово против своей страны перегрызли бы горло. И коджаные куртки с заклёпками только усиливали это ощущение.
- А что касается изоляции, что замечает неискушённый наблюдатель, то здесь имеет место совершенно чёткий водораздел. Только одна часть нации консервативна - крестьяне, жители маленьких городков и деревень, а вот верхние слои общества, банки, люди, работающие в промышленности, интеллектуалы - все они никакой изоляции, конечно, не чувствуют. И их стремление в Европу, формальный приход страны туда - дело поколений. Как только придёт новое поколение, следующее же голосование приведёт к вступлению во все международные организации. Вот до сих пор Швейцария не член ООН, но вроде сейчас собираются вступать.

В этом путеводителе высокий градус эмоциональности, но сами слова в нём просты, оценки сдержаны. Потом мы заговорили о большевиках, и в частности, о Платтен, вождь швейцарских левых, основатель Швейцарской коммунистической партии. Это он сопровождает ленинскую группу в Германию в апреле 1917-го и потом неоднократно приезжает в Россию, причём в январе 1918 года заслоняет собой Ленина от пули, которая пробивает швейцарцу правую руку… В двадцатые годы Платтен создаёт швейцарские коммуны в России и сам переселяется в Москву. Сначала будет арестована его супруга в августе 1937-го, а вскоре он сам. Платтен умрёт в лагере, сгинут где-то в середине России многие коммунисты-швейцарцы. Вырвут из учебников портреты многих революционеров, будто и не было их вовсе. Революция не подавится своими съеденными детьми. Кстати, оказалось, что напоследок швейцарские таможенники отняли у большевиков запасы сахара и шоколада.

В горах Швейцарии, там где перевал Сен-Готард, чьё название украшает каждый русский и советский учебник по военной истории, за деревеньками Хоспенталь и Андерматт, в ущелье Шелленен есть знаменитый Чёртов мост, вернее, сейчас есть его остатки. И тысячи наших соотечественников, безвестных и безымянных, стали единым со швейцарской землёй, их кости вросли в скалы. И это горькое объединение, несладкое русскому уху, потому что история эта писана кровью.
А Суворов, если не считать Набокова, главная русская фамилия, что там на слуху. Но про Суворова я уже написал в Живом Журнале полгода назад.
Мы приходили в маленькую страну попеременно – солдатами и литературой. Карамзин и Набоков, Суворов и Багратион. Швейцарцы дрались на стороне Наполеона и песня о том, как они прикрывали отход поредевшей французской армии на Березине, вошла в швейцарские школьные учебники.
А севернее всех этих по сути горьких для нас мест стоит город со своеобразным для города именем Альтдорф. Альтдорф – главный город кантона Ури, что для нас, пожалуй, самое известное название кантона, отличающееся от его главного города. И не потому, что это земля Вильгельма Телля. И не потому что это, пожалуй, самый центральный кантон. И не оттого, что именно граждане Ури, Швица и Унтервальдена заключили свой союз, что положило начало государству по названию Швейцария.

Мы помним Ури именно потому, что его гербу его – бык с кольцом в носу – присягал (или как-то иначе вступал в гражданство) Николай Ставрогин. Для героя Достоевского Ури был чем-то вроде Москвы в мыслях чеховских сестёр. Обетованного места, в которое вернёшься и жизнь пойдёт иначе, всё встанет на свои места. И для нас кантон Ури иногда становится местом, символом того состояния, когда только писатели, а не солдаты ездят в гости, а градусники за полным здоровьем жителей остаются только в коллекциях.

Мы, подобно героям Достоевского, про которых Иннокентий Анненский заметил, что разве не они все «в том жирно намыленном шнуре, на котором повис гражданин кантона Ури», вытягиваем шею, чтобы разглядеть счастливую землю. А ответ прост, земля у каждого своя, можно только всмотреться в чужую, полюбить её и узнать лучше.
Десятки русских писателей посвящали этим горам и холмам, в траве которых живут потомки непойманных Набоковым бабочек, всем этим прелестям восторженные стихи и возвышенные строки, десятки влюбились в эту природу и этот народ – вслед за будущим императором Павлом I повторяя «Здесь везде счастливый народ, живущий по мудрым законам». Или вслед за Карамзиным: «Ах! Отчего я не живописец!.. Не должно ли мне благодарить судьбу за всё великое и прекрасное, виденное глазами моими в Швейцарии! Я благодарю её – от всего сердца!». Или же, мешая восхищение с иронией, как Салтыков-Щедрин: «Меня словно колдовство пришпилило к этому месту. В красоте природы есть нечто волшебно действующее, проливающее успокоение даже на самые застарелые увечья. Есть очертания, звуки, запахи до того ласкающие, что человек покоряется им совсем машинально, независимо от сознания… Эти тающие при лунном свете очертания горных вершин с бегущими мимо них облаками, этот опьяняющий запах скошенной травы, несущийся с громадного луга перед Hoeheweg, эти звуки йодля, разносимые странствующими музыкантами по отелям, - всё это нежило, сладко волновало и покоряло, и я, как в полусне, бродил под орешниками, предаваясь пёстрым мечтам и не думая об отъезде». Или как Розанов: «И ещё думал, думал… Смотрел и смотрел… Любопытствовал и размышлял.
Пока догадался:
- Боже! Да для чего же им иметь душу, когда природа вокруг них есть сама по себе душа, психея; и человеку остаётся только иметь глаз, всего лучше с очками, а ещё лучше с телескопом, вообще, некоторый стеклянный шарик во лбу, соединённый нервами с мозгом, чтобы глядеть, восхищаться, а к вечеру – засыпать…
Сегодня – восхищение и сон…
Завтра – восхищение и сон…
Послезавтра – восхищение и сон…
Всегда – восхищение и сон…
Вот Швейцария и швейцарец во взаимной связи».
Все вспоминают по-разному, потому что общих мнений всё-таки не бывает. А интернированные советские военнопленные вспоминали, наверное, всё это несколько по-другому.
Шишкин написал путеводитель по стране Ставрогина и Мышкина. Но путеводитель получился не по стране, а по культуре.

Извините, если кого обидел

История про русскую Швейцарию (ещё одна)

Как-то, прогуляв банковский семинар я пошёл смотреть на мёртвых и меньших. Сначала я двинулся в цюрихский зоопарк - он расположен на горе, так, что с него видно другой край озера, а домов не видно.
Долго я глядел на обезьян. Передо мной сидело семейство орангутангов. Папа целовал пальцы маме - на руках и на ногах. Сынку не целовали, и он всё время лез под пальцы и губы. Смотрю я на них, отчего-то вспоминая Шкловского. Глядел на помятого носорога, на чистеньких пингвинов в одном открытом вольере, где из-под металлической дверцы, видны чьи-то ноги (лапы) это не то ноги слона, не то лапы черепахи с галапагосских островов. Черепах много, много кенгуру. В этом зоопарке была одна действительно хорошая задумка - у клеток в террариуме есть стульчики - если скорпион залез погреться под камушек, то можно посидеть, подождать, пока он выползет.

А потом я отправился на кладбище, что было буквально через забор от пингвинов и слонов.
Хотел я посмотреть на могилу Джойса, да забыл спросить, как её найти. И оттого вспомнил старую историю. Одна советская девушка, комсомолка и отличница, решила посетить могилу Бертольда Брехта в Берлине.
Нормальное желание, я бы сказал. Но в середине своего пути девушка сообразила, что не знает, где она находится, и вот выбрала в трамвае одного пузатого бюргера посолиднее, подсела и завела разговор.
Но только она успела сказать:
- Ich schuldng, bitte... – как поняла, что забыло нужное слово. Собственно, она забыла ключевое слово «fridhof». И как все мы, начала объяснять отсутствующее слово через его определение. В итоге она, чётко выговаривая фразы и глядя бюргеру в глаза, произнесла:
- Ich suche aine platz, wo gesterben schlafen… (немец позеленел). Она продолжила:
- Маine Mutter, die Ihren… (немец задрожал мелкой дрожью и стал рваться к выходу) Und Bertold Brecht...
- Oh! Na ya! – бюргер просиял, нездоровая зелень отлила у него со щёк и он назвал правильный трамвая, на который надо пересесть, название остановки и, - о Боже!, - двухзначный номер кладбищенского участка.
Но, говоря в сторону, большая часть москвичей средних лет сумеют объяснить, где в их городе похоронен Высотский, я полагаю.
Так или иначе я повиновался интуиции и ничего не спрашивал. Я ориентировался на то, что Джойс умер в январе 1941, и это должен был быть не самый свежий участок. Впрочем, оказалось, что довольно много людей литературного вида шло с цветами в нужном направлении. Действительно, тут же обнаружился сидящий тонконогий человек в очёчках. Всё в этом бронзовом человечке было неумеренно: палочка - неумеренно суковатая, книжка в руке, правая нога неумеренно высоко закинута на левую.
Однако толпа народу проходила мимо и шла дальше.
Оказалось, что дальше под простым деревянным крестом Элиас Канетти. Из двух нобелевских лауреатов на десять метров кладбищенской грядки граждане выбирали младшего.
Лежат монетки - толстый фунт стерлингов, 100 эре, франки и сантимы, дайм, пара пятицентовых американских «никелей», марки и португальская мелочь, сто лир и корейский металл неизвестной ценности. Честно положил солидный русский полтинник, то есть пятьдесят рублей - вот уж кого-чего, а русских денег тут не было.

Я проснулся утром, и, ощущая терпкий запах чужих волос, понял, что что-то случилось. Какая-то сонная мысль, как сигаретный дым струилась вокруг моей головы. И тут я вспомнил, что меня поразило. В тот день утром я забыл имя и отчество Пушкина.
Это было, видимо, знамение.
Надо было уезжать из Цюриха на север, покидая красные корпуса Rote Fabrik и холмы и горы, другие города этой земли и этот город, где по ночам звенят своими мачтами маленькие яхты, качаясь на волне Цюрихского озера. Звон этот тих и странен, будто звон длинных серёг, струящихся от ушей к ключицам. Звон печален, звон этот - как унылое коровье стадо на склоне. Я ехал мимо призывных пунктов, армейских плакатов, какой-то укрытой военной техники. Может, потому что у нас страна больше, кажется, что техника спрятана, что она находится в отведённых для неё местах. Тут же, в малом пространстве, она то выпирает из-за сарая, то высовывает хобот из-за дома. В отличие от моей страны всё это стреляло редко.

Извините, если кого обидел