September 25th, 2005

История про писателя Шишкина (I)

Мы стояли на Тверской, дул пронизывающий ветер. В рюкзаке у Шишкина болтался футляр с антикварным градусником, о котором ещё пойдёт речь.
И тут Шишкин смущённо спросил:
- А ты не знаешь, у вас в банкоматах доллары получить можно?
- Чёрт его знает, - ответил я – у меня такой задачи никогда не было – здесь доллары с карточки получать.
Мы подошли к банкомату, Шишкин ошибся в русском, потыкал в английские надписи, и вот, через минуту к нему на руку, как червячки, вылезли две зелёные бумажки. Он недоумённо посмотрел на меня и произнёс:
- И всё-то у вас теперь хорошо. И чем же вам Глинка мешал?

Как-то он признался, что поделив свою жизнь между Россией и Швейцарией, он вначале слышал упрёки, что, дескать, теперь ты не наш, не суйся, значит с оценками нашего житья здесь. А вот теперь, рассказывал Шишкин, он действительно больше там, и не позволяет себе оценивать эту реальность, хотя он любил Москву по-прежнему, и она для него была с каждым приездом всё краше.

Была у Шишкина пара текстов - роман «Всех ожидает одна ночь» и рассказа «Учитель каллиграфии» появились в начале девяностых, но существовали как-то на шаг сзади от бестселлеров. В серой вагриусовской серии они вышли в обратном порядке – вслед за знаменитым «Взятием Измаила». В этих предыдущих текстах есть всё то, из чего появился «Измаил» - ностальгический девятнадцатый век, русская классика, разобранная и снова собранная по новым технологиям. Записки помещика, написанные никому и в никуда, как записка в бутылке – потому что наследника у дореволюционной России нет. В этих шишкинских вещах есть мистическое предчувствие другой страны: «Куда вы меня зовёте?» – «В здешнюю Швейцарию. Я езжу туда стрелять в овраг. Но одному, знаете, это занятие быстро надоедает». Есть там и точка в финале, приехавшая прямиком из Джойса.
Меня давно занимал феномен Шишкина, особый русско-швейцарский путь его литературы. Дело ещё в том, что он уехал за границу по любви, а не по политическим или материальным соображениям. А о Швейцарии мы всегда знали то, что там жил Ленин, что оттуда он уехал в пломбированном вагоне в революцию. Мы знали, что там выкинулся из окна профессор Плейшнер. И, наконец, мы наверняка знали из бульварных газет, что там, под асфальтом Цюриха, в подземном хранилище лежит настоящее Золото Партии, то золото, в котором наша доля.
Шишкин не был оратором - в русском писателе всё время подозревают публичного человека, что сядет перед залом и изречёт нечто.
Это всё глупости - один изречёт, а другой нет. Третий и вовсе глупость какую-то скажет.
Ничего не надо, кроме ночных разговоров.

Извините, если кого обидел

История про писателя Шишкина (II)

...Но сначала я расскажу о путеводителе по Швейцарии. Шишкин говорил, что путеводитель родился из ощущения пустоты под ногами. Человек, приехавший в чужую страну, не мог существовать без истории страны, в которой ему надо было жить. Он начал искать какие-то книги, но оказалось, что эти книги просто никем не написаны. Не написана и сама история русской Швейцарии
Дело в том, что русский человек, по его словам, приехав куда-то чувствует себя колонизатором в пустыне. Он сразу думает: «А что было здесь до меня?». И летопись великих сражений, череда ржавых римских мечей в музее, картины великих в знаменитых галереях, или в конце концов, национальные легенды его интересуют лишь во вторую очередь. Скажем, жизнь Вильгельма Телля нашего человека интересует меньше, чем жизнь соотечественников на чужбине. Например один хороший писатель, повесть которого "Блюз жестяных крыш" я очень любил - работал в швейцарском музее караульной старушкой, почти экспонатом.
Итак, все приехавшие начинают думать об именно русской истории своего нового места, а она ещё не была написана. И Шишкин ощутил себя в своём роде Карамзиным, своего рода русским путешественником, описывающим Европу. Итак, чтобы не чувствовать себя в некотором вакууме, русский человек должен знать, что в этом городе есть родственники, друзья, знакомые.
Шишкин придумал идею путеводителя, как ни странно, в Париже. Он приехал туда пронзительно холодной зимой, город был холоден и неуютен. Город совершенно не соответствовал представлениям о нём, которые есть у всякого читающего русского - компиляции Хеэмингуэя и прозы русских эмигрантов. И вот современный странник обнаружил этот город почти русской зимой. Всё было выморожено, фонтаны превратились в глыбы льда, в метро стало нельзя войти, потому что туда переместились все клошары с улиц. Клошары принесли туда все свои запахи, а уличные кафе закрылись.
Шишкина водили по этому непонятному городу, и вдруг, указав на заиндевевший неприметный дом сказали:
- А вот здесь Гоголь работал над "Мёртвыми душами".
И тут что-то щёлкнуло, реальность вошла в предназначенные для неё пазы. Мир сдвинулся, этот дом, промёрзлые улицы, и весь Париж стали какими-то другими.
Вот тогда Шишкин решил сделать Швейцарию своей, населить её знакомыми и друзьями. А для русского за границей знакомые и друзья – это русские, побывавшие в этой же стране раньше него. Так родилась «Русская Швейцария», потому что в этой стране транзитом или навсегда действительно побывала вся русская культура. Это императоры и революционеры, писатели и художники.

Потом Шишкин сказал:
- Я понял, что, на самом деле, Бунин и Достоевский и многие другие писатели - мои родственники там, я их нашёл в этих чужих городах. И дома, в которых они жили, сохранились, как сохранились улицы, по которым они ходили. В результате поиска родственников получилась книга, которая, по сути, есть культурно-исторический путеводитель, главы которого посвящены городам.

Много лет назад мы сидели в его квартире, и безумие девяностых плыло под нами. По широкой реке улицы Чехова катились в своих лаковых машинах овальные люди. "Умц-умц-умц" ухало внутри этих машин с будущими покойниками. Накануне Шишкин обнаружил в подъезде труп - правда, совершенно не богатый.
Жизнь плыла, как брошенный плот и вот Шишкин придумал такую метафору писательства как коллекционирование градусников. Коллекционера градусников, говорил он, может понять только такой же коллекционер. Причём именно тот, у кого в коллекции не хватает какого-то экземпляра. Метафора эта росла, ширилась и проза, ставшая известной, его, Шишкина, проза следовала этой метафоре.
Эта проза никому не навязывалась, потому что страсти, бушующие в душе коллекционера, бессмысленно навязывать другому. Говорили о трудности чтения его романов, между тем, для коллекционера строй его письменной речи, сбивчивое многоголосие было завораживающим, будто чужие градусники, искрящиеся стёклами и ртутью в трубочках.
От ночного разговора ты не ждёшь сюжета, в нём не строга драматургия. Это и стало главной ошибкой многих крииков - они подошли к ночному разговору с линейками и штангенциркулями, а он распадался и менял цвет под их руками.

Извините, если кого обидел

История про писателя Шишкина (III)

Потом он получил Букеровскую премию и о нём начали писать много глупостей, забывая, что его тексты страстные, но не учительские. Хотя сам Шишкин, как и я, побывал учителем.
Мы снова заговорили о литературе - и непонятно, где это было: на улице Чехова, у меня на площади Маяковского, или на улице Красной Сосны в Цюрихе.
- Ты делаешь то, чего я старательно хочу избежать, - сказал он. - Ты хочешь рассказать время. А я вот не хочу, это что-то другое. Вот было две причины наших литературных трудностей, одна из которых уже отпала - это цензурные соображения. Их нет не потому что я уехал, а потому что они исчезли сами. А вторая причина, которая актуальна всегда - это сам текст. Ты должен придумать какую-то вселенную, и вот вспоминаешь о другой, уже готовой, и помещаешь героев туда. То же самое и я хочу сделать сейчас, но кому-то нужно придумать гипотетическую Россию, чтобы с её помощью лучше посмотреть на Россию сегодняшнюю.
А мне история нужна не для того, чтобы войти в Россию, а для того чтобы избавится от неё. Я хочу написать роман, в котором от начала до конца, от жизни до смерти герои будут переживать человеческие проблемы, а не те, которые ставит перед ними политика.
Вот я написал роман, где герой всю жизнь свою борется с Россией, с теми переплётами, в которые он попадает, потому что живёт здесь. А потом мне захочется написать о людях, которые мучаются по другим причинам, не по тем, что мучают людей сейчас в этой стране. Для этого мне нужно поместить их не в России, но одновременно и в России, ведь герои русские, говорят на русском языке, поэтому я придумываю ту страну, в которой всё, что есть нечеловеческого, исчезло.
- Ага. - сказал я. - А мне как раз интересно время. Мне безумно интересно время. Я как-то даже придумал фантастический рассказ про то, как учёные начали делать жидкое время, только ужасно холодное.
Я бы всю жизнь писал о времени, стоял бы как фотограф, который фотографирует увеличение трещины на стене или распускающийся цветок - или как медленно меняется освещение. Или как растёт температура на градуснике. Сейчас, правда, много кто этим занимается.
Тогда Шишкин прервал меня, и рассказал следующую историю: ...


Извините, если кого обидел

История про писателя Шишкина (IV) - история про чужие романы.

И он рассказал эту историю.
- Торопиться не надо, - говорил он, - никто не может меня опередить. Никто не может написать за меня мой роман. Знаешь, у меня есть одна знакомая, которая меня несколько раз сильно выручала. Однажды у нас состоялся следующий диалог: «Миша, вы пишете роман?» - «Пишу» - «А герой там такой-то?» - «Такой-то» - «А действие происходит там-то и там-то?» - «Там-то и там-то» - «И в такое-то время?» - «В такое-то время» - «Так ваш роман уже написан. Смотрите в библиотеке такой-то журнал». Я в испуге прибегаю в библиотеку и лихорадочно читаю этот журнал. На меня накатывает ощущение счастья - потому что это совершенно другой роман, не мой. Смысл заключается именно в том, что никто не может тебя опередить. Вот мы с тобой всё равно не можем написать одного и того же текста.

И действительно, спустя несколько лет, я гулял вместе с Цветковым и питерским человеком с весёлой фамилией Усыскин по Звенигороду.
Были мы там не просто так, а по дело, и приехал к нам говорить о своей непростой жизни Ходорковский – но это уже совсем другая история.
Леша Цветков посмотрел на меня внимательно и спросил:
- А ты ведь пишешь новый роман?
- Ну, да, - ответил я.
- И действие там происходит в безумные девяностые годы?
- Да, - уже с опаской ответил я.
- И всё там построено на еде, её философии, ворохе кулинарных рецептов вплоть до каннибализма? – не унимался Цветков.
- Да.
- Так твой роман давно написан и издан в Питере. Он называется «Член общества или голодное время».
Приехав в Москву я в ужасе побежал в ночную лавку на Дмитровке и купил за восемьдесят пять рублей этот роман, принявшись читать его прямо за липким столом этого заведения, купив от страха вдоволь водки.
И, естественно, за долгие годы не испытал большего счастья, чем это – поняв, что это совсем другой роман, нежели чем мой. Хотя всё то, что мне наговорил Цветков, было правдой.
Всё было правдой, но моя жизнь рассказчика историй, записывающего ингредиенты, способы варки и томления, жарку и фламбирование - продолжалась.

Извините, если кого обидел

История про Шишкина (Вставная глава)

Я ехал в Цюрих на скоростном поезде из иностранного города К. Только я сел в него, как из-за поворота выскочил Бонн - через тринадцать минут. Я ехал и наблюдал разбросанные по полям деревья, будто воткнутые тут и там сумасшедшим дизайнером. Дорога вела меня – и только я глянул в окно, как принялся смотреть на едущий параллельно автобус.
Только потом я понял, в чём дело - у него на борту написано по-русски - «Спутник».
А догда я жил в окружении странного, проросшего на этой земле третьего мира, возникшего как сорная трава – а кирилицы в нём вовсе не было.
Я ехал вдоль Рейна спиной вперёд – ожидая, как в Базеле поезд сменит свою ориентацию. Шишкин сидел на другом конце рельсов. Он сидел и писал в своём уголку, и слова складывались, и двигалось повествование, полз по коридору сын, жена (была тогда жена) возвращалась из магазина, и снова приходили - новые слова. Внешне этот процесс был лишён событий, но он сам по себе становился событием - потому что это не итог, а действие, совершение литературы, а не литературной новости.

У меня были в Цюрихе странные дела, и вот я, отвлёкшись от них, гонял по накатанных дорогах с местными рокерами. Одна из них была интересной девушкой, и когда я сидел сзади, руки сами с собой поднимались чуть выше, чем нужно. С ней мы пошли на вечерний праздник в Цюрихе. Нью-Орлеанский джаз (тогда в моей голове он был связан только с этой водой – водой текущей из швейцарсконго неба) – играл на старом мосту. Внезапно одна баба, стоящая рядом со мной, обернулась к другой и произнесла по-русски:
- Ну, всё, бля, пошли. Я же говорила, что нехуя здесь ловить.
Всё это проиходило ночью, под плач джаза и мелкий дождь. Другие мои знакомцы приехали на своих мотоциклах с притороченными странными предметами - оказалось, что они едут петь свою народye. песню. Поэтому, к мотоциклам подвязаны не средства устрашения, а национальные инструменты - очень сложный большой ксилофон и длинный рог для дудения в горах. Последний, впрочем, был именно средством устрашения. Хозяйкой ксилофона оказалась девушка с радикально зелёными волосами.
Мы сели слушать всё это под пиво. Дождь барабанил по толстому тенту, и рожок жил своей жизнью - как водяная змея. Рядом сидели амбалы, татуированные, страшные и играли вместе с панками играют в шахматы. Тут я вспомнил рассказ своего приятеля Олега Рудакова, который говорил, что шахматы - страшная игра: «У нас граждане осужденные тоже играли в шахматы - один всю сменку проиграл».

Дорога завела меня в Люцерн, очень похожий на Ялту.
Я сидел в крепостной башне и вспоминаю, как много лет назад сидел в Маринкиной башне, что в городе Коломне. А теперь вот с постной рожей и греховными мыслями сижу в Люцерне. Как раз тогда я придумал название для программной статьи - «Памяти профессора Плейшнера».
В городе Берне нет Цветочной улицы. Вот именно с этого надо начать. Это утверждение – ключевое для нашего повествования. А повествование это скорбное. Это всё-таки реквием. Реквием по маленькому человеку в очках. Или просто по маленькому человеку.
Между тем Плейшнер не просто самый трагический герой известного романа и фильма. Плейшнер – это маленький человек, один из нас. Несмотря на то, что на запрос «Плейшнер + трагедия» Сеть даёт извечный ответ: «Искомая комбинация слов нигде не встречается».
Тогда я поехал в Берн, чтобы найти Цветочную улицу. Я знал, конечно, что знаменитый фильм снимался в Риге, на улице Яуниела, кажется, но всё же поехал. Нужно мне было отчего-то посмотреть - как там? Стала для меня Цветочная улица символом отношений маленького человека и массовой культуры.
Итак, я всё-таки пошёл искать Цветочную улицу.
Цветочной улицы не было.
Был какой-то Цветочный переулок, вполне современной, послевоенной застройки. Я осмотрелся и неподалёку от нужного номера обнаружил кафе. Несколько разноплеменных людей сидели за пластмассовыми столиками. Эта пластмасса и строительные опилки в полиэтиленовых мешках вокруг подчёркивали правильность места - получалось, что Плейшнер должен был погибнуть в реальности точно так же, как герой «Пепла и Алмаза» – среди какого-то мусора и прочих негероических предметов.
Я произнёс перед ними речь о значении Плейшнера, и разноплемённый люд радостно согласился выпить за великого человека. Мы выпили, хотя один из моих новых знакомцев решил, что я – внук Плейшнера. И вот, теперь внук, как наследник жертвы нацизма, приехал проведать памятное и скорбное место.
Меня хлопали по плечам и снова предлагали выпить.
И было за что.
Погиб Плейшнер - маленький человек, жертва массовой литературы.

Дождь не прекращался – какой там мотоцикл – надо было ходить, как гандону, закутанному в пластик, или честно мокнуть под чужой водой. Я выбирал второе.
Поднявшись по дорожке капуцинов, ну не дорожка, через монастырское кладбище, уставленная не часовнями, а столбиками со странными барельефами, я попал в музей льда.
Есть в Швейцарии глетчер, стало быть, должен быть и его музей. Много, что там было интересного - даже альпийская хижина есть в этом музее. В музее «Глетчер» я разглядывал момент битвы у Чёртова моста - в кантоне Schwyz. Макет сделан каким-то полковником, сделан, правда, со множеством неточностей.
Создавалось впечатление, что никто не победил никого. Или никого не победил никто. Под Чёртовым мостом дали пизды французам, но потом французы наваляли русским. После чего русские свалили в дружественную Австрию, а французы спустились в свою равнинную Францию. Ну, а Суворов, как известно, стал швейцарской знаменитостью.
В том же музее «Глетчер» есть вечная выставка кривых зеркал. Кривые зеркала неинтересны, а вот зал множества зеркал, где сбегалось ко мне пятнадцать моих двойников, снова разбегались, а некоторые стояли, повернувшись спиной и не двигались, меня изумил. Это было кролевство некривых зеркал, и было оно удивительнее всякого кривляния поверхностей.
А, вернувшись в отель, я начал смотреть в зеркало, отчего-то висящее у стола - чтобы путнику не так одиноко было пить, наверное. Я глядел туда и сам себе радовался: в этом ракурсе не видно опухшего лица, не видно и того, что пиджак потёрт.
Скромненько я был одет, совсем как сновавшие по коридору полотёры с Цейлона.


С моей подругой мы зашли зачем-то в оружейный магазин. Кажется. Она хотела подарить мне нож. Первое, что я увидел, был родной автомат Калашникова с надписью: Italy Jager. Стоил недорого - 600 CFR.
Я спросил продавца, откуда это чудо, какой страны. Почесав за ухом, он спросил в недоумении:
- Не знаю, может быть, Германия?
На страну пала седая пелена дождя. В ботинках хлюпало – громко и плотоядно. Вымокший под дождём, я сидел в кафе и симотрел в бурчащий напротив телевизор.
Время текло по водосточным трубам, и я щёлкал пультом. Спрашивать разрешения было не у кого. Все куда-то подевались, а хозяин скрылся в подсобку, оставив у меня на столе гамбургер, в который тут втыкали швейцарский флажок.
Хорошо смотреть в окно, когда тебе тепло, и ты решил не экономить небогатых денег. Я щёлкал, пробираясь от первого канала к сорок шестому и обратно. Везде были коровы - на печенье, шоколаде, молоке - это уж сам бог велел, на реальных холмах и полянах. Правда, на одной рекламе в толпу коров отчего-то затесался слон.
Прилетела надоедливая муха. Значит надо убираться - идти до следующего кафе.








Извините, если кого обидел

История про писателя Шишкина - середина вставной главы.

...Вместе с Шишкиным мы пошли к местному электрику. Местный электрик, выглядел на 50 лет, а на самом деле ему было за семьдесят.
- Люди здесь не стареют, - шепнул Шишкин.
Электрик зачем-то учил русский язык. Учил на старости лет. Электрик от нечего делать начал учить русский язык - вот так правильнее.
Делать ему было нечего - в этом случае фраза звучала неосуждающе. Утвердительно она звучала.
Я напился с электриком Kirsch, чуть ли не его собственного изготовления, вкусом напоминающего обычный самогон, и вот электрик читал мне лекцию по страноведению – про то, как молодые швейцары уезжают из страны, чтобы стать хоть как-нибудь, ведь на родине всё места заняты. Впрочем, иностранцев полно, и во ввозе эмигрантов Швейцария специализируется отчего-то на выходцах из Шри Ланка.
Я же рассказывал ему анекдоты про русских электриков.
Третий или четвёртый из них был про то, как двое из них сидят на столбе, и один свесившись, кричит вниз:
- Эй, бабка, возьми провод!
А потом, удовлетворённый, оборачивается к напарнику:
- Видишь – ноль! А ты говоришь – фаза, фаза…
После этого электрик, крякнув полез в подпол за добавкой.

Электрика сменил испанец. Испанец, который просто выкидывал штрафные квитанции, потому что машина у него не была зарегистрирована в Швейцарии. И ещё он ездил раз в неделю в немецкий Базель - покупать еду. Забивал едой багажник, и устраивал пир на некрещёный мир. Разговаривали мы с ним, когда он гнал на разбитом «форде» по автобану, о женщинах. Девушка у него была турчанка и не понимала ни слова в нашем воляпюке. Нравился мне этот интернационал людей не озабоченных жизнью дальше будущего лета.
Шишкин в ту пору работал в странной конторе, что занималась выколачиванием долгов.
Разные конторы давали объявления в европейский бизнес-справочник, но не все из них вспоминали, что нужно в срок перевести деньги.
И вот одна контора наняла людей из разных стран, посадила их на телефоны, и велела трясти должников.
- Ты знаешь, - заметил Шишкин. - Даже если б я знал арабский язык, я всё равно не смог делать того, что делает наш египтянин. Ну, и все остальные.
Сам он прославился тем, что ему поручили вытрясти тысячу долларов из владельца казино Мирзоева. Никто из его предшественников не сумел дозвониться ни до кого из его подчинённых. Шишкин сумел на второй день звонков поговорить с самим Мирзоевым и сказал ему что-то вроде:
- Господин Мирзоев! Вы - уважаемый человек, и я уважаемый человек. Ну подумайте сами - что такое тысяча долларов? Это невозможно даже подумать, что это такое. Надо бросить эти деньги под ноги этим швейцарцам, чтобы они не открывали рта, да. Потому что нельзя открывать рот, когда говорят такие уважаемые люди, как мы с вами.
Перевод пришёл через три дня.
И испанец, ушлый испанец, что вез на сиденье семьдесят киллограм пухлого турецкого мяса - хохочущего и пахнущего сексом, а в багажнике десять килограмм немецкого мяса, унылого и даже мороженного, а охлаждённого, тоже разводил своих соотечественников.
Так длилась жизнь, и дворники, стуча, размазывали её по лобовому стеклу.

Извините, если кого обидел