September 18th, 2005

История про Малышева.

Как испортится погода, так все становятся злы и недовольны. Вместо того, чтобы сидеть себе дома, бондить Елену, пить шерри-бренди, или, на худой конец, вязать носки - люди ругаются. Поэтому я расскажу. как я делил комнату с одним писателем.

Писатель этот был молод, и сталь известен благодаря тому, что вошёл в короткий список одной премии. Было ему чуть за тридцать, и жил он в Ногинске, варил себе сталь для какого-то реакторных производства, для хитрых ядерных сборок. Занимается, в общем, своим делом. Написал он книгу про сказочный лес.
Теперь я буду рассказывать, почему это хорошая книга. Совсем не потому, что человек неплох. Писатель был полон ненависти к несправедливости, той ненависти, что незамутнена политическим и историческим знанием. Это наивная вера, что полтора века назад вела людей в народовольцы, а сто лет назад заставляла кидаться бомбами. Но тогда мне понравилась его книга. Она, кстати, называлась "Лис".
Это был очень хороший текст - во-первых, он был неизвестен, а во-вторых, к слову там относились бережно.
«Лис» был историей Пана с картины Врубеля – только Пана, но - превратившегося в маленького лесного беса, в сбежавшую откуда-то недотыкомку.
Всё смешалось в нынешнем фольклоре.
Итак, Лис - это было имя беса, но беса лесного, живущего в то время, когда сбрасывают кресты и Бог прячется по углам. Его история языческая, жестокая, как те страшилки где леденеют русские женщины по лесам, Холодарь-воевода бродит ревизией по снегу, где скалит свои зубы барашек в руках псаря и блеет «Бяша, бяша…».
Русский фольклор, рассказанный современным человеком.

Вот что мне нравилось в писателе, так это то, что он был не похож на литературно искушённого Клюева, что вдруг сгибается в поклоне, скрипит смазанными сапогами и выдаёт себя за посконного и домотканого крестьянина. Этот не притворялся – среди прочих легенд у него в повествование попал эпизод, когда идут по лесу коростель размером с телёнка и лис, больше похожий на локи-трикстера. Идут по следам кругами и вдруг замечают, что это их следы.
- Скажи, брат, а причём тут Винни-Пух? – спросил я писателя-инженера.
Оказалось, он не помнит про Винни-Пуха, и я ему верю. Зато он помнил всяко-разные другие байки, и, пересказывая их, становится чем-то похож на Ремизова.
Вот вам история про девочку, что заплутала в лесу, и показался из-за ёлки Мороз-красный-нос, да встретилась с бесом и пошло всё иначе – испугавшись Лиса, ломится она через весь лес, да прыг на санки к деревенскому дяде Коле. Только с дядей Колей простилась, в избе отдышалась, да обогрелась – как вспомнила, дядя Коля замёрз-то в лесу недели две назад.
Мне нравилось, что это действительно роман, хоть и короткий, а не рассыпанные по снегу ягоды рассказок, легенды связаны друг с другом, всё переплетено, как ветки в чаще - легенда на сказании, байка на заговоре, всюду бормотание смеси русского язычества с деревянной и полотняной верой русских деревень.
Чуть Ремизова, чуть Клюева, но всё равно текст был самостоятельный и свой. Туда можно было всунуть и следы медвежонка на снегу, и скомороха, полюбившего колдунью и попа, что пустился в путь по лесам, оставив за спиной разрушенные церкви.
Ей Богу, многие писатели ложились в гроб и с меньшим наваром.

И я заваривал чай, дивясь наивной и чистой вере этого писателя в социализм. Эк, думал, много наверчено в голове у людей, и у каждого своя правда.

Извините, если кого обидел