August 2nd, 2005

История про купания.

Я, конечно, понимаю, что ломать всякие постройки и бить стёкла нехорошо. Но мне совершенно непонятно, отчего запрещать купаться в фонтанах? Нет, я понимаю, когда личный состав крепко принял и может утонуть. Понимаю, когда кто-то хочет с фонтана гайку скрутить - это я не одобряю.
Но просто купаться в фонтане я бы личному составу разрешил - вчера нельзя, и завтра, а вот сегодня - можно.
Пользуясь случаем, поздравляю Сашу Промыслова, Женю Крашенникова и мехвода К. с праздником.
И ещё М., М., С., снайпера Копеляна и Синельникова.
И, совсем забыл, печального писателя Уткина.


Извините, если кого обидел

История про другую книгу (I)

Ладно, вместо того, чтобы по жаре выпить водки перед пельменями, я расскажу про другую книгу. Вообще другую.
Так вот, когда я был маленьким мальчиком, я жил в другой стране, я сам был другим и и всё было другое. В эту пору во мне не вызывало даже отвращение стихотворение Вознесенского "Уберите Ленина с денег" и не вызывало смеха готическое стихотворение Евтушенко со словами "И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:
удвоить, утроить у этой плиты караул, чтоб Сталин не встал". Кстати, эти два стихотворения, полные просьб кифаредов к правительству доказывают парность Евтушенко и Вознесенского в нашей литературе. Они как Болик и Лёлик, как Гремилик и Вахмурка... Но стихотворение Евтушенко гораздо интереснее. Там "Безмолвно стоял караул, на ветру бронзовея. А гроб чуть дымился.Дыханье из гроба текло" Потом поэту кажется, что внутри гроба поставлен телефон и Сталин прямо оттуда даёт указания Энверу Ходжа. В общем, готика - будто в рекламном ролике компании "Nestle", где с кастрюльным звуком катятся по полу рыцарские латы и дети бегут по пустому замку в поисках растворимого шоколада.

Я был довольно книжный мальчик, и читал всё подобно младенцу, который всё в рот тянет. Однажды в ту пору наши ленинградские родственники забыли на диване книжку - я схватил её и принялся читать - чтобы успеть, пережде чем они вернулись с того, что нынче называется шоппингом. Это был роман Дьякова "Пережитое", где прогуливались по лесам весёлые зеки и занимались социалистическим соревнованием.
Надо сказать, что я был начитанным мальчиком, и кроме настоящих диссидентских писателей читал "Далеко от Москвы" Ажаева, где был как бы лагерь, но он не назывался лагерем, как бы зека, но называвшиеся строителями-ударниками. Но тут всё было удивительное - среди времени, которое текло, как серые макароны - из кастрюли в друшлаг, зека в литературе были фигурой умолчания. Только пухлые имкапрессовские тома Солженицына ходили по рукам - но тут была абсолютно законная советская книга.
Но что-то в этой книге было не так. Это как в страшном кино, где из-за угла к главному герою выходит старый друг, но как-то странно подёргивается, что-то в нём сбоит, и не фокусируются как надо глаза.

Прошло довольно много времени, и после эпохи великих разоблачений, когда открылись удивительные вещи, все снова утомились и снова успокоились.
Я нашёл Дьякова даже в энциклопедии фантастики bvi , на "Эхо Москвы" говорили о нём так: "А. ЧЕРКИЗОВ: Кстати сказать, можно я скажу буквально несколько фраз, когда я слышу от кого-то, что не сегодня, это последние лет 30, если угодно, что Солженицын открыл глаза советскому обществу "Архипелагом ГУЛАГ", я про себя думаю какое вранье. До него открывал глаза советскому читателю Борис Дьяков, до него открывал глаза советскому читателю Александр Исбах, до него ходили по рукам, а, как помните, печатная машинка "Москва" брала только 10 копий, ходил Варлам Шаламов, до него ходили куски из "Жизни и судьбы" Гроссмана, в 53 году параллельно с книжкой Солженицына, с "Одним днем из жизни Ивана Денисовича" стали печататься еще в "Новом мире" изумительно, по-моему, лучшие в 20 веке, написанные на русском языке мемуары Ильи Григорьевича Эренбурга, т.е., в общем, мы все это знали окромя.
А. ВАКСБЕРГ Давайте тогда уж вспомним Алдана Семенова". (Только не надо мне рассказывать, кто у нас на радио мудозвон, я и без вас знаю).

Его персоналию комментировали вот как: "Комментарий Ю. Беликова 07.09.03: «Дьяков Борис Александрович – старейший советский, ныне покойный писатель-лагерник, наиболее прославившийся во времена "оттепели" "Повестью о пережитом", производившей на многих читавших ее впечатление большее, чем "Один день Ивана Денисовича". В свое время Александр Солженицын, прочитав повесть Дьякова, приветствовал ее появление, однако разница состояла в том, что Дьяков до конца своих дней был и остался коммунистом, гордящимся, что в его рабочем кабинете висит портрет Ленина. В 1987-м году один из выпусков программы "Взгляд" с участием журналиста Владимира Мукусева был посвящен фигуре Бориса Дьякова".

Всё это зачин для совершенно отдельной истории, потому что этот Дьяков время от времени пробегал в моей жизни, будто заблудившийся в театре пожарный - быстро и хлопотливо, топоча по сцене на фоне задника. Но я уже выпил водки и пршёл в благодушное состояние, а эта история благодушия не терпит. Пойду наберусь ещё благодушия и подумаю о жизни.

Извините, если кого обидел

История про другую книгу (II)

В моей жизни были другие места в Москве - надо сказать, что вся география намертво повязана с любовью. Так и здесь - одна девушка жила на углу Коптельского и Грохольского. Я довозил её на такси за рубль двадцать, а обратно шёл пешком. Идти было недолго, сорок минут, я жил в то время в конце улицы Горького. Много лет спустя я познакомился с другой девушкой - она тоже была старшей из двух сестёр, тоже жила тесной семьёй в тесной двухкомнатной квартире - всё было так же и удивительно похоже. И до этого я жил сам в такой же квартире - одна крохотная комната прямо, вторая побольше - направо. А слева короткий коридор к кухне, мимо ванной и туалета.

Мы жили в типовых квартирах, и вообще в судьбах было мнгого типового. В этом истоке проспекта Мира - было много странных типовых предметов. Это было именно так - есть улицы, а на них предметы. Тот пир вещей и штуковин, что нынче происходит на улицах, никому бы не приснился - ни в кошмарных, ни в радостных снах. Так вот, в соседним, с отмеченным сердечком доме по Коптельскому, был телефон-автомат. Это была даже не будка, а просто телефон, приверченный к стене. Его уже нет, а провод телефонный всё ещё торчит из земли. Была круглая чугунная тумба, что торчала рядом с обществом Слепых. Там же был единственный в ту пору в стране говорящий светофор - он то и дело свистел, хрипел и улюлюкал.

Теперь-то этот район подорожал, взметнулось элитное жильё. А при старом календаре, напротив, наискосок через перекрёсток, в угловом магазине из окошечка в стене выбрасывали в очередь глазированные сырки. Сырки эти пропали надолго, снова появились, ароматизировались разными добавками, набрались как дети - неприличных слов, разных консервантов. Тут всё путается. Всё сложно - и не поймёшь что додумал, а что было на самом деле. Память вообще очень эффективный генератор исторических событий.А про этот район есть множество историй, что никогда не будут записаны - как история моего деда, что бегал к моей будущей бабушке - она жила вместе с семьёй при институте Склифософского.
Заезжий случайный человек ничего не понимал в тамошних местах. Он, только что шагавший по широкому проспекту, вдруг оказывался в настоящих буераках, среди странных куч и мешанины бетонных блоков. Человек, только что наевшийся скоропостижного хирургического классицизма и призраков сухарных башен, стоял посреди спального района. Будто подкрался кто-то сзади и на глаза легли знакомые ладошки:
- Б-б-бибирево?
И долго ещё пришелец недоумённо крутил головой - спутав Капельский переулок с Коптельским.
Но нечего кривить душевной памятью - знакомство моё с это местностью началось в школе, когда меня в принудительном порядке гоняли окапывать пионы в Ботаническом саду. Гремел трамвай, спускавшийся вниз, к уголку Дурова. Под этими пионами, давно превратившимися в чернозём, закопано счастье моего детства.

Может показаться, что всё это ене имеет отношения к другой книге, но это так. Девушка, которую я любил, вернулась из долго путешествия на пароходе. Отчего-то это тогда было одним из самых дешёвых видов географического времяпровождения. И вот, где-то между столовой и верхней палубой, она познакомилась со старичком писателем, который ей очень понравился. Был он строгим, но бывалым, стареньким, но не дряхлым - и его слова она пересказывала с некоторым восхищением.
Я спросил фамилию (она как-то была похищена при начале её рассказа).
- Дьяков, - отвечала она. казалось, он и ей повествовал о том, как попал в лагеря по злому навету и мучительно служил там библиотекарем. При этом старый Дьяков, оказалось, жил напротив неё - в доме на Астраханском переулке - там, где сейчас живёт шпион Любимов, с которым я сдружился совершенно независимо от этого.

Извините, если кого обидел

История про другую книгу (III)

...Но потом от Солнца отвался кусок и полетел к нам, произошло много странных событий, география, казавшаяся незыблемой, полетела кувырком и политическая карта мира стала похожа на школьный фильм про деление клеток. Перед этим в народе возникла чудовищная страсть к чтению. Кое-где чтение победило даже еблю, а переодические издания - ликёро-водочные. Советский аналог "Ньюсвика", "Ньюйоркера" и "Плейбоя" под названием "Огонёк" рвали из рук. И вот, в какой-то момент быстрого транспортного чтения я увидел на его странице фамилию Дьякова.
Причём, было такое впечатление, что статью написала группа товарищей из понятной организации - всё той, что называлась Контора. За строчками читалось явное раздражение - братцы, да заебал нас этот Дьяков. Надоел хуже горькой редьки. Издал Дьяков трёхтомное собрание сочинений, но как старуха из сказки с Золотой рыбкой, уж совсем распоясался.

В этой статье заунывно рассказывалось о том, что старичок писатель (он был в ту пору ещё жив и в общем-то даже бодр), начал работать с НКВД ещё с 1936 года, когда жил в Сталинграде. Ну и всё подобное дальше - "Считаю своим долгом сообщить Вам, что я в течение ряда лет являлся секретным сотрудником органов, причем меня никто никогда не принуждал к этой работе, я выполнял ее по своей доброй воле, так как всегда считал и считаю теперь своим долгом постоянно, в любых условиях оказывать помощь органам в разоблачении врагов СССР. Это я делал и делаю. Вот факты...В 1936 г. в “Сталинградской правде” был напечатан мой фельетон, нанесший удар по троцкисту Будняку, директору завода “Баррикады”. В 1937 г. в Сталинградском управлении НКВД мне сообщили, что Будняк расстрелян, а фельетон приобщен к делу как один из уличающих материалов... Я сдал в НКВД материалы: об антисоветской агитации, проводившейся отдельными лицами и группой лиц, работавших в литературе и искусстве, в частности о клеветнических произведениях местных писателей Г. Смольякова, И. Владского и других (осуждены органами); о систематической вражеской агитации, которую вел финский подданный, артист Сталинградского драмтеатра Горелов Г. И., прикрываясь симуляцией помешательства (осужден в 1941 г.); о враждебной дискредитации Терентьевым Ф. И. знаменитого советского писателя А. Н. Толстого на банкете в редакции в 1936 г. Должен сообщить Вам, что мною были доложены также факты антисоветских настроений и поведения артиста Сталинградского драмтеатра Покровского Н. А. В нем глубоко заложено пренебрежение к советской драматургии, издевательское отношение к советской культуре, ко всей нашей действительности, к коммунистам, руководящим искусством. Он особенно изощрялся в распространении анекдотов..."

Ну и когда его самого хлопнула универсальная пятьдесят восьмая статья, он не унимался: "Хотя я сейчас нахожусь в лагере, но меня не покидает беспокойство: в отдельных киноорганизациях находились лица, которые по собственной, а может быть, по чужой воле вредили делу дальнейшего подъема советской кинематографии, стремились выхолащивать идейную направленность наших фильмов... Все это я подробно изложил в заявлении от 29 мая 1950 г. на имя министра Госбезопасности... В октябре 1950 г. в Озерлаге, на лагерном пункте 02 я выдал органам письменное обязательство содействовать им в разоблачении лиц, ведущих антисоветскую агитацию. Это содействие я оказываю искренне, честно и нахожу в этом моральное удовлетворение, осознание, что я здесь, в необычных условиях, приношу известную пользу общему делу борьбы с врагами СССР".

Было такое вечатление (если отрваться от цитат), что он замучал своими инициативами Контору так, что его решили выгнать публично. После этого о нём написали все кому не лень, и жизнь продолжалась.
Но история с Дьяковым интереснее - дело не в том, что ведущие "Эха Москвы" путаются в именах и званиях, не в том, что этические установки релятивны, а в том, что эта история модельна.

Извините, если кого обидел