June 3rd, 2005

История про Твардовского (III)

Общим заблуждением невнимательного читателя моего поколения было убеждение, что «Книга про бойца» написана фронтовым корреспондентом Великой Отечественной войны. Между тем: это верно лишь отчасти, и нет смысла упоминать известную статью Твардовского о том, как был написан «Василий Тёркин». Текст статьи, ответа читателям, известен, он хрестоматиен. Гораздо важнее вернуться к дневнику, который велся на карельском фронте, и о котором речь уже шла выше: «20 апреля 1940 ...Вчера вечером или сегодня утром герой нашёлся... Вася Тёркин! Он подобен фольклорному образу. Он - дело проверенное. Вася Тёркин из деревни, но уже работал где-то в городе или на новостройке... Тёркин - участник освободительного похода в Западную Белоруссию, про который он к месту вспоминает и хорошо рассказывает».
Вначале Тёркин был похож на Козьму Крючкова, насаживающего на пику немцев, будто предтечей красноармейца на известном плакате насаживающем на штык иностранцев-дипломатов по мере признания ими Советской Республики. Рядом с Васей Тёркиным соседствовал военнослужащий повар (и казак) Иван Гвоздин - «Как обед варить искусно, чтобы вовремя и вкусно».

Перво-наперво поесть
Вася должен прочно,
Но зато не бережет
Богатырской силы
И врагов на штык берет,
Как снопы на вилы.


Это - старый, вечный, сюжет. Бравый воин, специалист по варке каши из топора, живучий плакатный боец. Действительно, на тех плакатах Тёркин доставал из кабины самолёта «кошкой» - то есть крючком на верёвке - «за штанину» летчика-шюцкоровца. Среди прочих стихотворений финской войны, написанных Твардовским для армейских газет, одно - про Героя Советского Союза Пулькина. Фамилия, геройский подвиг, отношение к жизни - всё кажется придуманным. А Пулькин - реальный человек, и рядом со стихотворением в газете был напечатан его портрет. Между описанием этого солдата и будущим Тёркиным Отечественной войны нет общего. Однако он похож именно на агитационный образ зимней незнаменитой кампании.

У каждого писателя или поэта есть свой перелом. Это не обязательно первое соприкосновение со смертью. Толстой попадает в Севастополь после Кавказа. Для Твардовского переломным моментом в восприятии войны был не поход в бывшую Польшу, где, между прочим, шли серьезные бои - польская армия была не худшей в мире. Перелом случился не в 1941 году. Переломным моментом в творчестве человека, уже написавшего «Страну Муравию», была финская война.
Collapse )

История про Твардовского (IV)

Внимательно вчитываясь в «Книгу про бойца», неожиданно открываешь, что в глазах человека моего поколения она, эта книга существует в контексте множества других произведений. Слово «певец» перекликается с Жуковским и станом русских воинов. Пушкинская цитата в последней главке «Тёркина»: «Светит месяц. Ночь ясна. Чарка выпита до дна» - из «Песен западных славян».
Недаром для читателя моего поколения одна из глав «Книги про бойца» ассоциируется со стихотворением Исаковского, пропетом позже Бернесом - «Враги сожгли родную хату».
Разговор воина со смертью - воспринимается не только сам по себе, но и в связи с тем произведением Горького, что, как известно, круче Фауста. Однако эта ассоциация более далёкая, сюжет этот вечен, как и сюжет поединка зла и добра. Он существует и в приметном рассказе Платонова «Неодушевленный враг», и в одной из глав «Книги про бойца». Солдат Платонова убивает немца, Тёркин ведёт его в плен, но дерутся они очень похоже, и тот и другой - в рукопашную. Недаром старик в другой главке называет немцев немыми - и это отсылает к самостоятельному стихотворению Твардовского, посвящённому именно этому образу.
Чем больше проходит времени, тем больше прочтений, тем больше образов накладываются один на другой. Не только образов современных, связанных с новым знанием о войне - той, далёкой, и войнах нынешних.

Это ещё и связь с предшествующей литературой – например, с лермонтовским служивым человеком, и нужды нет, что вечный герой школьных сочинений, штабс-капитан, фамилии которого никто не помнит, исполняет свою службу в далёких от России Кавказских горах, на вечной войне с немирными горцами, а Тёркин начинает свою военную судьбу войной на других окраинах империи - в бывшей Польше и финском снегу. В чём-то они похожи - отношением к Поручению, которое надо исполнить.
Необходимо сделать одно замечание. Литература всегда фрагментарна, говоря о литературе, используя это слово как термин, человек всегда имеет в виду лишь фрагмент списка.

Я разглядывал русскую литературу сквозь окошко школьного списка. Список литературы для внеклассного чтения, обязательный программный список... Номенклатура его была незатейлива - Пушкин-Гоголь-Лермонтов-Толстой-Достоевский. Между ними скрывались непонятно как выбранные две главы из повествования о семействе Головлёвых, неглавные романы и нечитаный «Что делать?».

Извините, если кого обидел

История про Твардовского (V)

Есть и никем не описанная черта этой номенклатуры - подборка репродукций в конце учебника. Была там среди прочих знаменитая картина Непринцева - иллюстрацией к «Василию Тёркину». Картина называется «Отдых после боя». Сидят в лесу солдаты, а один, в центре, балагурит. Кисет висит на его пальце. А человек двадцать смеются его байкам.
В лесу танки, на танках шапками снег. Солдаты на привале в сапогах, а в сапогах зимой плохо - пальцы отморожены, и надо наматывать для утепления газеты. Я говорю об этом потому, что при разглядывании этой картины мной применяется подход неискусствоведческий, подход непрофессионала. Собственно, про эту картину написано много: «Непринцев коснулся принципиально важной стороны мировосприятия советских солдат. Он показал в облике разных по характеру и возрасту фронтовиков, что война не ожесточила и не огрубила их души»... Дело в другом - заметны всегда фрагменты, по ним скользит взгляд. Я замечаю снег и сапоги, снарядные ящики и вскрытую банку тушёнки- "американки". Слева от общей кучи-малы сидит пожилой усатый дядька. Держит ложку над котелком, а в нём, видно, какое-то хлёбово. Котелки, кстати сказать, мало изменились с тех пор.
Чем-то этот дядька напоминает солдат из финала известного фильма Ромма. Несмотря на то что картина Непринцева отвратительно-парадна, в ней есть одна важная вещь. Это правильный мужик. Он занят своим делом. Хлебает что-то после боя, в нём есть крестьянские черты.

В уже упоминавшихся воспоминаниях Давида Самойлова есть следующий абзац: «Лучшая литература о войне - литература факта. Исключение - «Тёркин». Начавшись с факта, он перерос в былину. Былина кончается с крестьянством. «Последний поэт деревни» Твардовский написал последнюю былину для последних крестьян о последней Русской Войне, где большинство солдат были крестьяне».
Смоленский, узбекский, киргизский, украинский, армянский - всех их перечислить невозможно - крестьянин выиграл войну. Несмотря на разность национального уклада, это был в массе человек, возделывающий землю, работающий на земле, и поэтому я называю его крестьянином. Он перекопал половину Европы саперной лопаткой, будто возделывая страшную пашню.
Я воспринимаю это через рамку картины в школьном учебнике, через обязательный список. Я не оперирую черновиками, я не занимаюсь анализом вариантов, оставшихся в архиве. Текст содержит в себе всё. Он проговаривается, как подозреваемый на допросах.
Я не говорю от имени поколения; это не моё дело; но я говорю как человек определённого поколения, и это определяет интонацию и предмет повествования.

Но есть ещё связь с иными известными персонажами русской литературы века девятнадцатого. Итак - Пушкин-Гоголь-Лермонтов-Толстой-Достоевский. Маленький человек, война, навеки обрученная с русской литературой. Лермонтов навсегда привязан к Кавказской войне, войне затяжной, а текст вызывает странные ассоциации - «Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперёд, увлёк за собой солдат и до самого конца хладнокровно перестреливался с чеченцами». Война для школьника скрыта за этой фразой. Заключена она в и «Валерике», стихотворении страшном и пронзительном.
От четверти к четверти, от полугодия к полугодию, от класса классу, как по эстафете ученика передают друг другу русские писатели.

Извините, если кого обидел

История про Твардовского (VI)

Одним из немногих неглавных персонажей «Войны и мира» стал на уроках моего детства капитан Тушин. Маленький артиллерист прикрывает со своими пушками отход войск в Австрии. Руку он теряет где-то в Восточной Пруссии. Названия сражений - Шенграбенское, Фридландское говорят школьнику мало - это эпизоды незнаменитой войны на чужой территории. Как всегда, проигранная война стала незнаменитой.
Моя учительница литературы задавала классу вопрос:
- Мог ли капитан Тушин участвовать в Бородинском сражении?
И тут же отвечала сама:
- Нет, не мог - ведь он же потерял руку. Но наверняка он был в ополчении.
Тушин потерял руку на исходе чужой незнаменитой войны. Он показан человеком простым, почти штатским. В бою он работает. С начальством разговаривать не умеет. Не балагур. Он такой же винтик войны, как и русский солдат - с поправкой, конечно, на денщика и дворянство. Тушин некрасив, как некрасива война. Он исполняет свой долг, а война лишь часть его. Но есть и иная, неизвестная школьной программе моего времени литература.
В герое Твардовского есть соотнесенность с двумя героями Лескова. Это Левша и Очарованный странник - простой человек Флягин. Левша же отвечает изодравшему его волосья Платову:
- Бог простит, - это нам не впервые такой снег на голову.
У Твардовского говорится по этому поводу:

Есть сигнал: вперёд!.. - Вперёд.
Есть приказ: умри! - Умрёт!


Тёркин и Левша - люди, своему отечеству верно преданные. Тёркин не несёт демократии куда-то, не способствует стабилизации, он не миротворец. Левша умирает по-крестьянски, хотя он - мастеровой. Суть эта свойственна русской службе - в любое время.
Я уже как-то рассказывал эту историю, но всё к делу - терпите.
Collapse )

История про Твардовского (VI)

В глазах моего поколения война занимает особое место. Точкой отсчёта является поколение давнее – даже не сидевшее, а ежавшее в окопах. «Книга про бойца» писалась в их время, про них и для них. В стихах того времени, иногда более агитационных, чем собственно поэтических, страшных в своей откровенности - «Если дорог тебе твой дом...» - с обязательным «Убей его!».
В «Василии Тёркине» есть показательная фраза о пухе перин, который вьется по дорогам. Пух перин - не только знак войны, это и знак погрома, того, что описано в воспоминаниях Померанца или в страшном пассаже Синявского-Терца. Впрочем, цитату из Твардовского о немках я приводил.

За этими поколениями пришло поколение детей войны, ориентировавшееся на своих отцов, и у него уже была своя, чуть иная литература.
Наконец, годы шестидесятые - время первых празднований и отмечаний. И за ними следовало моё поколение, для которого время между лязгом немецких танков на Буге, и наших - в Берлине было отдалено дистанцией вполне мемориальной, но событием близким и постоянно упоминаемым, а сначала вполне незнаменитая война в Афганистане стала удивительной.
За моим поколением пришло иное, то, что уже путается в войнах, которые ведёт наше государство. Стрельба и оружие стали привычным. Война превращается в театр - недаром бытовало выражение «театр военных действий». Она рассматривается через окошко телевизора, заедается ужином.
Это не тот бой, что ради жизни на земле, это бой, который становится, благодаря средствам массовой информации чертой жизни на земле.
Итак, действия солдата, описанного Твардовским, неминуемо воспринимаются в этом контексте - сперва обличения Отечественной войны, как вовсе не абстрактно святой, а вполне тяжелой, ведшейся против разного противника от СС до гитлерюгенда и фольксштурма, войны, иногда бессмысленно и бездарно управляемой, потом используемой в другой крайности политической конъюнктуры и в свете дальнейших колебаний. Затем в контексте современных войн, в которых нарабатывается, навоёвывается опыт и сознание поколения.

Твардовский родился 21 июня, и отчего-то это кажется символичным. Какая тут символика, вернее, что с ней делать, мне, правда, непонятно. Ночи с 21 на 22 никогда в России не быть просто ночью летнего солнцестояния. А в «Книге про бойца» начала войны, первых её дней нет. Войны никогда не начинаются внезапно, их начало всегда чувствуется - начинают тревожно врать газеты, в воздухе возникают особые поля, наподобие электрических.
Отношение к четырем военным годам меняется от десятилетия к десятилетию - от газетного оптимизма к обдумыванию - снова к казённым сказкам - к отрицанию. Приходит знание о фильтрационных лагерях, о заградотрядах.
Одно знание не отменяет другого, и опыт продолжается.

Извините, если кого обидел

История про Твардовского (VII)

После войны, видимо впервые показывая нашу любовь к сериальным продолжениям появился, будто многостаночник Гаврила, Тёркин-пожарник, Тёркин-зенитчик, Тёркин-целинник, Тёркин-строитель и Тёркин-милиционер. «Соответственно, - писал Твардовский. - Никакого разрешения у меня спрашивать не нужно: Тёркин давно уже не принадлежит мне».
Появился даже загадочный антисоветский Тёркин Юрасова - в издательстве А.П.Чехова - узнать о существовании которого можно лишь из второго варианта «Ответа читателям «Василия Тёркина».Можно, конечно, глумиться над этими текстами, но не стоит, как не стоит глумиться над стариками, ровесниками Тёркина, которые сопереживают телевизионным латиноамериканцам.
Многочисленные Тёркины - тоже фольклор, хотя образы этого фольклора неточны, а страдания не всегда натуральны. Страдания остаются другие, нетелевизионные воспоминания о войне.
Итак, особенность Тёркина в том, что он, выйдя из сказа, вернулся туда, откуда пришёл. Однако это не просто сказ, а сказ, опирающийся на книжную традицию. Ему не повредила и эта поздняя канонизация и празднично-ритуальное чтение.
Позабыто, не забыто... Не забыто.

А теперь я расскажу, чем эти мои размышления закончилось. Вернее, я уже давно об этом рассказал.Вот здесь.


Извините, если кого обидел