May 31st, 2005

История про Констанцу.

Слуцкий, когда пишет о Красной Армии в Европе, абсолютно безжалостен к советскому плакатному мифу. Он может себе это позволить, у него есть опыт. Он это всё видел – и безостановочную фронтовую мясорубку, и радостное безумие победы, и сумасшедшую перепродажу бесхозных вещей, или вещей со слабыми хозяевами. Он рассказывал про то, как русский солдат насиловал без разбора, а потом кормил детей своих врагов. Он занимался беспощадным анализом мифов – еврей на войне, женщина на войне, что такое Европа для нас, что мы в Европе, и как меняет война человека.
А война безусловно является отрицательным опытом для человека, она скотинит его и развращает.

Слуцкий стоял посреди занятой его армией Европы. Скоро он снимет майорские погоны и на долгих десять лет канет в небытиё. Десять лет никакого поэта Слуцкого не будет, а пока Австрия, Венгрия, Болгария, Румыния, Югославия были перед ним, их звуки и запахи он улавливал и описывал.
И всегда возвращался к людям. В честном описании людей у него есть и особая причина, кроме опыта – на нём партийная ответственность образца сорок третьего года. Поэтому я верю коммунисту Слуцкому, когда он пишет о позорных для его и моей Родины делах. А исторического спекулянта я и слушать не буду. Collapse )

История по Твардовского

У Твардовского как у человека с большим чутьём на несправедливость (правда, не всегда приводяшим к действию) тоже есть глава в дневнике сорок пятого года, просвящённая побеждённым.

"15.III Р.Т. Бишдорф, в день отъезда
Еще одна квартира остается позади. Всего, что успел, написал главку да ответил на письма.


Немки. Что-то тягостное и неприятное в их молчаливой работе, в безнадежности непонимания того, что происходит. Если бы они знали хоть то, что их мужья и родственники вот так же были у нас, в России, так же давали стирать белье нашим женщинам (да не так же, а гораздо грубее, с гораздо большим сознанием права победителей), если бы хоть это они понимали, но, похоже, что они ничего не понимают, кроме того, что они несчастные, согнанные со своих мест бесправные люди, которым мыть полы, стирать и пр. при любой армии, при любых порядках.

Для меня война, как мировое бедствие, страшнее всего, пожалуй, своей этой стороной: личным, внутренним неучастием в ней миллионов людей, подчиняющихся одному богу - машине государственного подчинения. Дрожа перед ней за свою шкуру, за свою маленькую жизнь, маленький человечек (немец ли, не немец - какая разница) идет на призывной пункт, едет на фронт и т. д. И если б хоть легко было сдаться в плен, плюнув на фюрера и прочее... Collapse )

История про трёх поэтов.

...Мои рассуждения последних дней крутились вокруг трёх поэтов. Эти три поэта имеют несколько общих черт. Во-первых, они родились в десятые годы XX века – Твардовский в 1910, Симонов в 1915, а Слуцкий – в 1919.
Все три были коммунистами – кулацкий сын Твардовский с 1940, дворянский отпрыск Симонов – со страшного июля 1942 года, а еврейский человек Слуцкий с 1943. И для каждого из них партийность была особым состоянием жизни, а не бухгалтерским расчётом карьеры. Наконец, Отечественная война для каждого из них стала главным событием жизни, тем событием, что намертво привязано к написанным ими буквам и вщёлкнуто в ассоциации, как затвор в затворную раму. Они встретили её отнюдь не школьниками, путь их не похож на выстрел «лейтенантской прозы». На этом сходство кончается.

Когда Слуцкий ещё учился в Литературном институте, Твардовский уже получил орден Ленина. Симонов на совещаниях с высшим руководством страны решал, кому дать Сталинскую премию, когда Слуцкий лежал на диване, вставая только за тем, чтобы расписаться в получении инвалидной – за фронтовое ранение пенсии.
Они не были близки, и в разное время относились друг к другу по-разному. Симонов писал: «Я не был близок тогда с Твардовским, и думаю даже, что он относился ко мне в то время без особого уважения, доброжелательства уж во всяком случае». А Твардовский замечает жене: «Без затруднений дело проходит лишь у современных Кукольников, у которых все гладко, приятно и даже имеет вид смелости и дерзости. Обратила ль ты внимание на первую авторскую ремарку в пьесе «Русские люди»: «На переднем плане — русская печь, дальше киот с иконами.»». Потом он повторяет что-то о директивном успехе Симонова (что как раз неверно), ещё что-то – и это не мешает им несколько сблизится после войны. Collapse )

История про Киплингуэя.

У Симонова получилось так, что всю жизнь он бежал от родового прошлого, а родовое прошлое его настигало. Его мать была княгиней, отец – боевым генералом, отчим – полковников, вся юность прошла под разговоры тех, чья профессия состояла в том, чтобы Родину защищать.
Все воспоминатели говорят, что он был очень подтянут, аккуратен, чудовищно работоспособен.
Сейчас, из другого века он кажется таким предвоенным Киплингом. Или поэтическим Хемингуэем. Путешественник по войнам с неизменной трубкой, с особой эстетикой тех незнаменитых войн.
Это эстетика несбывшегося, если завтра война, это широкие кожаные ремни и планшеты, револьверы в кобуре, и сталинские соколы в небе. В поэме «Далеко на востоке» есть «Майор, который командовал танковыми частями в сраженье у плоскогорья Баин-Цаган, сейчас в Москве, на Тверской, с женщиной и друзьями сидит за стеклянным столиком и пьет коньяк и нарзан. А трудно было представить себе это кафе на площади, стеклянный столик, друзей, шипучую воду со льдом, когда за треснувшим триплексом метались баргутские лошади и прямо под танк бросался смертник с бамбуковым шестом». (Это стихотворение легко переводится в прозу, как легко перешёл в прозу Симонов после большой войны). «За столом в кафе сидит человек с пятью орденами: большие монгольские звезды и Золотая Звезда. Люди его провожают внимательными глазами, они его где-то видели, но не помнят, где и когда… Но я бы дорого дал, чтоб они увидали его лицо не сейчас, а когда он вылезал из своей машины, не из этой, которая там, у подъезда, а из той, где нет сантиметра брони без царапин от пуль, без швов от взорвавшейся мины».
В сорок первом он ещё мог писать эту хемингуэевскую лирику, что-то вроде:

Над черным носом нашей субмарины
Взошла Венера - странная звезда.
От женских ласк отвыкшие мужчины,
Как женщину, мы ждем ее сюда
.

Но жизнь переворачивалась, появлялось главное – то, что заставит его детей ехать на поле под Могилёвым, место военного просветления Симонова. Место, где красноармейцы, погибая, всё-таки сожгли тридцать девять немецких танков. И вот, доехав, рассыпать поверх этого давнего пепла, сыпать из погребальной урны пепел этого писателя - под кровавым солнцем в рваных облаках. На этом поле для Симонова кончились Киплинг с Хемингуэем (хотя он сразу этого и не понял), и постепенно кончились стихи.
Симонов очень хорош в своей сложности - именно поэтому я его люблю.

Извините, если кого обидел