May 19th, 2005

История про писателя Собесского.

…Но это что, я видел писателя Собесского. Я давно, слушая, как он отвечает на вопросы и изволит шутить, поймал себя на мысли о том, что Собесский – идеальный почётный гость любого мероприятия. Он, как хороший современный шахматист, играл двадцать партий-блиц на двадцати досках. Он рассказывал о прошлом и говорил: «Ничего я тогда не знал о конвенциях. Я-то не знал, что это вроде как шабаш ведьм», а потом рассказывал о нынешнем - то есть о том, что он-то и есть "Чудо на Висле".
Прослушав его три раза за несколько лет, всякий понимал, что он повторяется, но – во-первых, русская речь пана Собесского со смещёнными ударениями в одних словах и другие слова, украденные из татарского, эту речь красили. А, во-вторых, анфанттеррибль – и есть идеальный писатель, чуть пьяный и не злобный. Вот застенчивая читательница спрашивала его:
- А что вы больше любите готовить?
- Всё! Я всё сготовлю. Мне слона подавай, мне мышь подавай – я всё сготовлю, да…
Но однажды писатель Собесский приехал в Россию и нарушил главное правило – не выходить из пансионата. Дело в том, что он, выпив дармовой русской водки, начал изображать дикого кота, щипать девушек за попы и припомнил хозяевам 1613 год. Поэтому за ним совсем перестали следить, и писатель Собсееский покинул безопасную зону и углубился в подмосковный лес. Тут же его поймали окрестные мужики, и прикололи осиновым колом, будто лепидоптерист – бабочку.

Потом его, конечно, почистили, вдохнули новую душу – правда весьма неказистую, взятую от одного фэна. Ну а какие у них души – почитай и вовсе нету, одни цитаты. Так он и ходит теперь – толкается в транспорте, даже в такси сесть не может: осиновый кол сильно мешается.
Мне повезло, я помню его ещё в первой жизни.

Извините, если кого обидел

История про критиков Журавлёва и Иссыккулева. (начало)

...Но это ещё что, хоть воспоминание о Собесском расстроило многих. Мы уселись в холле у лестницы, пребывая в том перевозбужденном состоянии, которое часто бывает на Конвентах, то есть, когда одним фантастам уже нечего пить, а другие этого уже делать не могут. И вот один человек, о котором мы знали только, что он работает в «Живом Журнале», взял щепотку табаку, набил трубку, и сказал:
- Это что! Самые странные и страшные существа – это фантастические критики.

Начну рассказывать о них прямо с того, что давным-давно я был влюблен в одну прекрасную юзершу. И вот, на крыльях любви я решил покинуть один из Конвентов на день раньше – лишь для встречи с ней. Я поехал домой, от недостатка денег пробираясь автостопом. Вместе со мной поехал и критик Журавлёв, соблазнивший меня ночёвкой у своего брата – тоже критика, но по фамилии Иссыккулев. Мы нашли его родной посёлок в странном состоянии. Дело было в воскресенье - день, когда придорожные жители предаются всяческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из палёных стволов и драками с дальнобойщиками, а сейчас царила тишина.
Мы постучались в дом критика Иссыккулева.

- Входи, - сказал мне Иссыккулев, оглянувшись на брата - входи, москаль, и пусть не пугает тебя наша печаль; прости за стихотворную лучину, ты её поймешь, когда узнаешь её причину.
Он рассказал, что их отец, человек по фамилии Горчев, человек нрава беспокойного и неуступчивого, поднялся как-то с постели, снял со стены длинный турецкий кальян, и, выдыхая горький турецкий дым, и сказал:
- Я хочу поохотиться на поганого пса Алибекова (так звали местного бандита-чеченца). Ждите меня десять дней, а если я вернусь поздней, не впускайте меня в дом.
В день, когда мы приехали, был тот самый, когда кончался срок, назначенный Горчевым, и мне было нетрудно понять волнение его детей.
То была дружная и хорошая семья. Журавлёв, был, человек строгий и решительный. Брат его, Иссыкулев был вспыльчив и резок. Жила с ними так же сестра, фантастическая женщина фантастической красоты. В ней, кроме этой красоты, во всех отношениях бесспорной, поражало отдаленное сходство с моей прекрасной юзерицей. И вот, мы все сидели во дворе за столом, на котором для нас были поставлены пиво и чипсы. Девушка играла в какой-то квест; её невестка готовила ужин для детей, игравших тут же в манеже; Иссыккулев крутил чёрный ус и что-то насвистывал, Журавлёв был озабочен и все время молчал.
Вскоре я позабыл и о моих хозяевах, и о предмете их тревоги. Молчание продолжалось ещё несколько минут.

Но вот часы на бензоколонке медленно пробили восемь. Collapse )

История про критиков Журавлёва и Иссыккулева. (окончание)

...Я открыл глаза и увидел его мёртвенное лицо, прижавшееся к окну. Теперь я хотел подняться, но это оказалось невозможным. Все мое тело было словно парализовано. Пристально оглядев меня, старик удалился, и я слышал, как он обходил дом и тихо постучал в окно той другой комнаты. Ребенок в постели заворочался и застонал во сне. Несколько минут стояла тишина, потом я снова услышал стук в окно. Ребенок опять застонал и проснулся. Он встал, и было слышно, как открывается окно. Я вскочил с постели и начал стучать в стену - мгновенье спустя вся семья собралась вокруг ребенка, лежавшего без сознания. Наутро он умер.
В ночь на третьи сутки после похорон ребенка Горчев пришёл в дом и сел к столу.
- Отец, - твердым голосом произнес Журавлёв, - мы тебя ждем, чтоб ты прочел молитву!
Старик, нахмурив брови, отвернулся.
- Молитву, и тотчас же! - повторил критик Журавлёв. - Перекрестись - не то...
- Нет, нет, нет! - крикнул старик.
Критик Журавлёв вскочил и побежал в дом. Он сразу же вернулся с осиновым колом наперевес. Журавлёв схватил кол и ринулся на отца. Тот дико завыл и побежал в сторону леса с такой быстротой, которая для его возраста казалась сверхъестественной. Критик Журавлёв гнался за ним по полю, и мы скоро потеряли их из виду.
Уже зашло солнце, когда критик возвратился домой, бледный как смерть и с железной фигуркой Святого Георгия в руках.
Не взошло и солнце, а я уже набросил на плечи рюкзак, сел на попутный грузовик и продолжил путь.

Однако, это ещё не конец этой истории – проезжая по той же дороге через несколько месяцев на киевский Конвент «Портал», я узнал страшное – старик Горчев был похоронен, но успел высосать кровь у сына критика Журавлёва. Дура-мать впустила сына в дом – тут он набросился на неё и высосал всю кровь. Она же, в свою очередь, высосала кровь у меньшого мальчика, потом все вместе – у мужа, а потом у деверя.
Мучимый любопытством, я одолжил у местного продавца чупа-чупсов мотоцикл, и мне потребовалось с полчаса, чтобы доехать до деревни. То ли поддавшись чувствительным воспоминаниям, то ли движимый своей молодой смелостью, но я решил переночевать в доме критиков Журавлёва и Иссыккулева.
И вот, я соскочил с мотоцикла и постучал в знакомые ворота - никто не отзывался. Пришлось просто толкнуть створки и войти во двор. Оставив мотоцикл под навесом, я направился прямо в дом. Но уже войдя, боковым зрением, я увидел на заднем дворе всю компанию - страшного Горчева, который опирался на окровавленный кол, дальше вырисовывалось бескровное лицо критика Журавлёва, за ним был черноусый Иссыккулев. Все они, казалось, следили за каждым моим движением. Они, верно, ждали, что я лягу в проклятом доме спать...Collapse )