March 30th, 2005

История про Андерсена (I)

Очень странная история у меня случилась с Андерсеном. Как-то я работал в большой газете и, несмотря на то, что у газетчиков всегда считалось дурным тоном читать свою газету, как-то прочитал в ней замечательный текст. На последней странице неведомый мне человек – я не помню его имени – разбирал одну из самых страшных сказок мира - «Оле-Лукойе».
Дело это страшное – оттого, что в моём детстве, по славной привычке советской цензуры из этой сказки страшные вещи были вырезаны, как фиолетовые пятна обморожения из советской картошки.
Там не было ни Бога, ни чёрта, но самое главное – не было Смерти.
Хрупкий детский сон бывает страшен – и есть время, когда в человеке возникает страх смерти. Он вернётся только к взрослым – первое прикосновение к смерти слабое и лёгкое, она проводит лапкой перед глазами, в темноте спальни – когда мама выключает торшер. И вовсе не надо выглядывать в окно, чтобы увидеть двух Оле-Лукое, которые как два всадника, два следователя из одной конторы, скачут во тьме.
Для этого зрелища, как известно, «Оле-Лукойе приподнял Яльмара, поднес его к окну и сказал:
- Сейчас увидишь моего брата, другого Оле-Лукойе. Люди зовут его также Смертью. Видишь, он вовсе не такой страшный, каким рисуют его на картинках! Кафтан на нём весь вышит серебром, что твой гусарский мундир; за плечами развевается черный бархатный плащ! Гляди, как он скачет!
И Яльмар увидел, как мчался во весь опор другой Оле-Лукойе и сажал к себе на лошадь и старых и малых.
Одних он сажал перед собою, других позади; но сначала всегда спрашивал:
- Какие у тебя отметки за поведение?
- Хорошие! - отвечали все.
- Покажи-ка! - говорил он.
Приходилось показать; и вот тех, у кого были отличные или хорошие отметки, он сажал впереди себя и рассказывал им чудную сказку, а тех, у кого были посредственные или плохие, - позади себя, и эти должны были слушать страшную сказку.
Они тряслись от страха, плакали и хотели спрыгнуть с лошади, да не могли - они сразу крепко прирастали к седлу.
Но ведь Смерть - чудеснейший Оле-Лукойе! - сказал Яльмар. - И я ничуть не боюсь его!
- Да и нечего бояться! - сказал Оле. - Смотри только, чтобы у тебя всегда были хорошие отметки
»!
Тогда, в мире советских книжек и адаптированных переводов было тепло и хорошо, как в материнской утробе, и всадник в ночи не пугал.
А вот в той газетной статье правильный человек говорил, что невозможно представить себе тот ад, в который превратишь жизнь в погоне за хорошими отметками, что нельзя позволять никому, никому-никому брызгать тебе в глаза сладким молоком. И что очень осторожно нужно относиться к тем взрослым, что подкрадываются к тебе сзади начинают легонько дуть тебе в затылок.

Пойду, освежу себе голову коньяком.
Извините, если кого обидел

История про Андерсена (II)

Как у настоящего сказочника, у Андерсена беспорядок начинался с имени. То он был Ганс Христиан, то Ханс Кристиан.
И не поймёшь – Христиан Теодор перед тобой, или Теодор Христиан.
Из историй про детство Андерсена мне понравилась одна – он часами мог сидеть у норки крота, подкарауливая тот момент, когда крот вылезет на поверхность.
Дальше начинается в общем-то известная биография – небогатая, если не сказать бедная семья, остров Фрюн, который он покидает ради Копенгагена в четырнадцать лет непрерывный литературный труд и путешествия, смерть в зените славы. Гроб плывет по запруженным людьми улицам датской столицы.
Массовая культура устроена таким образом, что она напоминает котелок, висящий над огнём – закипит суп, польётся через край и станет тише огонь. Пройдёт время – и это повторится, если содержимого в котелке достаточно много, и если угли общественного интереса ещё не остыли.
Так случалось со многими сказочниками – чем выше их пьедестал, чем чаще они упоминаются – тем чаще массовая культура выворачивает явление наизнанку.
Точно так же, как Кэрролла снисходительно упрекали в педофилии, так и дневники Андерсена цитировали с разными намёками и ухмылками. То ли педофил, то ли гомосексуалист, то ли извращенец, почти наверняка – девственник. (Что по нынешним меркам уж точно извращение).
Перечисляют короткий список его платонических романов, - они известны. И даже давным-давно хороший русский писатель Паустовский окончательно адаптировал Андерсена к стране, где не было секса, посадил в романтическую карету и всунул в руки сусальную розу.
Теперь раскрепощённое общество с удивительным удовольствием выискивает некий изъян в кумире, будто уравновешивая популярность. Единственным типом текстов, избежавшим этого обстоятельства, остаётся, кажется, Святое Писание да фольклор. Впрочем, к Святому Писанию, уже давно подступаются.
А из Андерсена получается сразу два сказочника - добрый Ганс Христиан и строгий Ханс Кристиан, милый Оле-Лукойе и его страшный брат, недотёпа-учёный и его зловещая тень.
Что можно сказать определённо – так это то, что Андерсен был меланхоликом. И уж наверняка не считал себя детским писателем – нет, он не отказывался от сказок, но писал много, упорно. Он считал себя просто писателем – и ограничение читательского возраста было для него обидным. Да только романические (и романтические) опыты просеялись куда-то, а примерно сто семьдесят сказок остались на гвардейской полке мировой литературы.

Извините, если кого обидел

История про Андерсена (III)

Сказки Андерсена, между тем, очень странная вещь – их легко записывают в людоедские, и с тем же успехом – в истинно христианские, советские и интернационально-детские.
Прежде всего, в них практически отсутствует happy-end. Только тут и есть ещё одна обманка – концы этих сказок вполне счастливые. И даже когда собаки, подчиняющиеся огниву, убивают потенциального тестя-короля с его государственным соседом, когда Маленький Клаус топит Большого Клауса когда деты хоронят мёртвые цветы в картонном гробике, когда бедняга Йоханнес идёт по свету с мертвецом, а потом приносит принцессе голову её возлюбленного-тролля, когда тело русалочки превращается в морскую пену, оттого что она не нужна на земле, когда горят в печке оловянный солдатик и танцовщица
_ он ещё попадёт туда! – сказала Смерть – это был крепкий старик с косой в руке и большими чёрными крыльями а спиной. И он уляжется в гроб, но не сейчас. Я лишь отмечу его и дам ему время постранствовать по белу свету и искупить свой грех добрыми делами! Потом я приду за ним в тоит час, когда он меньше всего будет ожидать меня, упрячу его в чёрный гроб, поставлю себе на голову и отнесу его вон на ту звезду, где тоже цветёт Райский сад… Лежит в цветочном горшке череп убитого, и все мертвы, как в последней сцене «Гамлета», только эльф розового куста ходит среди трупов, будто Фортинбрас.
Вот палач рубит ноги девочке, что так хотела ходить в красных башмаках – но это мало помогает делу, ноги всё равно пляшут перед её носом, пока сердце её не разорвётся. И принцесса говорит перед свадьбой жениху-тени, что сущее благодеяние избавить его двойника от той частицы жизни, какая ещё есть в нём, и «подумать хорошенько, так по-моему, даже необходимо покончить с ним поскорее и без шума». Замерзает в новогоднюю ночь девочка со спичками, мать заламывает руки и на коленях молит Творца: «Не внемли мне, когда я прошу о чём-либо, несогласном с твоею волей! Не внемли мне! Не внемли мне!». Она поникает головою, и Смерть несёт её ребёнка в неведомую страну.
«Все они пели – и малые, и большие, и доброе, только что умершее дитя, и бедный полевой цветочек, выброшенный на мостовую вместе с сором и хламом». Давайте, я не буду рассказывать, что случилось с девочкой, наступившей на хлеб?
Горе принцессы, наказанной свинопасом, кажется на этом фоне счастливицей. Да, она плачет и поёт:

Ach, mein lieber Augustin,
Alles is thin, hin, hin!


Но она осталась жива, по крайней мере.
И тут народ начинает натурально воротить нос, и говорить, что так мы не договаривались – что в сказке всё должно быть прекрасненько, и тельце, и душонка и одежонка, а смерти быть не должно.
А на это я отвечаю испуганным людям:
- Помните про Православную Белочку? Помните? А?! Забыли уже про белочку? В глаза смотреть! Забыли?

Подождите ещё обижаться - это не конец пока

История про Андерсена (IV)

Поскольку все вспомнили историю про Православную Белочку, я лучше расскажу про пастырей. Л. Ю. Брауде пишет (другого источника у меня под рукой нет): «Архимандрит Сергий Зиккен одобрил книгу, за исключением историй: «Роза прекраснейшая в мире» (1852) и «Есть же разница» (1855), которые «не могут быть одобрены к напечатанию, — первая по неприличному для священных предметов наименованию и по неверности мыслей «о святом древе Крестном», вторая — по неестественности вымышленного рассказа, по неправильности в рассмотрении жизни природы, например, растений, людей и др., а также по недостатку ясности в изложении предмета». В дальнейшем сказки Андерсена, в том числе из сборника «Сказки, рассказанные детям» и особенно «Новый наряд короля», из-за своей социальной остроты неоднократно запрещались царской, а также педагогической цензурой (1893, 1907)... Успех сказок Андерсена вызвал потребность в новых изданиях. «Общество переводчиц» в 1867 г. предприняло повторное и значительно расширенное издание прежнего сборника. Однако цензор Скуратов поместил в журнале Санкт-Петербургского Цензурного комитета свой доклад по поводу нового издания сказок Андерсена, в котором отметил недопустимость напечатания таких произведений, как «Маленький Клаус и Большой Клаус», а также «Райский сад»: «Сказки покупаются обычно для детского чтения, — писал цензор. — С этой точки зрения не все сказки в сей книге могут быть дозволены, например, на стр. 75 и 77 — ловкий плут спекулирует и добывает деньги за счет мертвого тела своей бабушки. Повесть «Райский сад» — есть аллегория, основанная на библейском рассказе об изгнании Адама и Евы из земного рая» 21. После доклада цензора 11 ноября 1867 г. сказки были пересланы в Духовно-цензурный комитет с запросом, нет ли препятствий к напечатанию сказки «Райский сад», так как доводы Скуратова о плутовстве Маленького Клауса, видимо, были признаны несостоятельными. 20 ноября 1867 г. член Духовно-цензурного комитета архимандрит Фотий написал, что сказка «Райский сад» не может быть допущена к печати по следующим причинам: «1. Взгляд автора на произведение и направление ветров в этой сказке противен учению христианскому, взгляд языческий и еретический; 2. Самый рай представлен во многом не согласно с понятиями о нем христианами,— в него внесено много фантастического и отчасти магометанского».