March 22nd, 2005

История про Козельск, Оптину Пустынь и Шамордино.

Архитектор мне сказал:
- Не надо, не пиши про Оптину, не надо. Тема известно какая, Краеведу может быть неприятно, ты человек буйный... Не надо.
Я согласился, потому что подвержен лени с оденой стороны, а с другой стороны, напишу здесь потом, когда лента ускачет вперёд и только сумасшедшие будут производить геологические изыскания в древних пластах.

Upd. Я вставил в старый пост про Белёв несколько фотографий - начиная с той, на которой есть Белёва и те самые остовы куполов. Они большие и заинтересуют только того, кого надо - так что никому и не помешает.

История про Калугу и Циолковского. (I)

…В городе Калуге есть местный святой – это блаженный Лаврентий, что вёл в общем-то спокойную жизнь.
Однако, мне рассказывали, что на некоторых иконах его изображают с топором. Действительно во время одной из битв с басурманами, он спас положение в битве на кораблях. Лаврений, вроде бы сидевший в своей норе, вдруг появился подле князя и покрошил всех врагов в капусту, а потом снова вернулся к своим блаженным занятиям.
Я представлял себе этого святого похожего на Герасима, лишённого собаки. С нечленораздельной речью и острым топором. Скрытая сила, и недоступное обывателю служение.
Вечная готовность благостного человека кого-то отпиздить и вернуться домой как ни в чём не бывало. Но гениями места в Калуге стали совершенно другие люди. Калуга была городом самозванцев - тропинку начал торить известный, хотя и второсортный персонаж. Здесь жил и пользовался почётом Лжедмитрий II, пока его не зарубил на охоте обиженный сподвижник Урусов. Могила его с почитанием содержалась в одном из соборов – дальнейшая судьба её неизвестна, а собор был, вестимо, разрушен.
Лжедмитрия убили в лесу через реку от музея космонавтики.
И это ключ к Калуге - не заточник Шамиль, не спички тут самостоятельного значения не имеют.
Мистика царит в этом городе, как не отмахивайся от неё топором Лаврентий. Мы въезжали в Калугу вечером и в дороге говорили о глобусах. Глобусы, известное дело, бывают разные. Раньше, при Советской власти, на спичках, что стоили тогда ровно одну копейку, изображали дом-музей Циолковского - с каким-то встроенным толстым тупым пенисом. Другой пенис поострее стоял рядом – на горе, рядом с огромным шаром, что символизировал Землю – или спускаемый космический аппарат.
Шар был похож на глобус, точно так же, как были похожи на глобусы десятки спускаемых космических капсул советского производства. Они были похожи на уменьшенные модели земного шара, что сыпались с небес, вместо Арарата выбирая Джезказган.
Мои знакомцы-лесопильщики как-то приехали в Калугу в грозовую ночь – правда совсем не затем, чтобы сличить художественный шедевр по цене 1 коп. с настоящим видом. В эту грозовую ночь, поднялся страшный ветер.
Оказалось, что гигантский шар на горе, сделанный из листового алюминия - внутри полый. Он крепился к постаменту тремя болтами. От порыва сильного ветра болты, наконец, лопнули, и шар покатился по безлюдной вечерней улице. В небе бушевали сполохи, страшный шар катится под уклон. Блики сверкали на его поверхности. Нетрезвые обыватели застыли у окон со стаканами в руках и стеблями зелёного лука во рту. Земля стронулась с места, и не найдя точки опоры пошла в разнос.
Лаврентий спал, и наточенный топор отделял его от мира, как меч от Изольды.
Ну, а другие путешественники рассказывают эту историю по-своему.

История про Калугу и Циолковского. (II)

И вот, наконец, явился Циолковский. Он похож на гения места Калуги, и одновременно, на икону советской космонавтики. Судьба икон часто незавидна, а посмертная судьба Циолковского чем-то напоминает судьбу Чернышевского – да не того, что мы знали со школы, а того, что был описан Набоковым. Набоковский герой получает в качестве рецензий на свою книгу о критике-демократе целый ворох бессмысленных статей, и, среди прочих, отзыв Кончеева – читай – Ходасевича: «Он начал с того, что привёл картину бегства во время нашествия или землетрясения, когда спасающиеся уносят с собой всё, что успевают схватить, причем непременно кто-нибудь тащит с собой большой, в раме, портрет давно забытого родственника. «Вот таким портретом (писал Кончеев) является для русской интеллигенции и образ Чернышевского, который был стихийно, но случайно унесен в эмиграцию, вместе с другими, более нужными вещами", - и этим Кончеев объяснял stupéfaction, вызванную появлением книги Федора Константиновича ("кто-то вдруг взял и отнял портрет")».
Вот так и скажешь о Циолковском, что он – мистик и фёдоровец, откуда ни возьмись появится обиженный. Скажешь, что Циолковского нельзя считать автором формулы реактивного движения – и вовсе.
Он похож на крошку Цахеса - сам не будучи самозванцем, он повернул дело так, что за него всё сказали другие. Ему, как промышленные области национальным республикам передали уравнение Мещерского v=u*ln(m2/m1), закрыли глаза на все кампанелловские безумства. Это был мистик, которого материалистическое государство извлекает из небытия и ставит на пьедестал.
Это был почти Лысенко – в конце тридцатых, когда выкосили всех материалистов-практиков, звезда Циолковского сияла по-прежнему. Но от упыря-Лысенко его отличала жизнь бессребреника и монаха. Циолковский был настоящим наследником Фёдорова – и в том, что его похоронили среди живых, на большой городской площади.
Однажды, находясь в одном странном уединённом месте, я пересказывал собеседнику теорию мыслящих атомов Циолковского.
Собеседник вежливо выслушал меня, а потом зыркнул глазами и сказал:
- Дело-то не в этом, не в этом дело. Циолковский был учителем в Боровске. В Бо-оров-ске! Ну, какие ещё могут быть вопросы? Вот ты был в Боровске?
Я был в Боровске очень давно - года тогда начинались на семьдесят... Тогда я ползал по монастырю пауком - стены монастыря были разбиты и выдавали грамотную работу гаубичной артиллерии.
Я смутился - поездка тогда обернулась для меня личными неприятностями, но я не знал, что так всё связано.
- В Боровске! В Боровске! - назидательно закончил мой собеседник.
Он оставил след в Боровске, хотя родился под Рязанью, а жил в Вятке и Москве. В то время, Циолковский думает вылезти на свет, на расстоянии двухсот вёрст от женщины на сносях русский писатель двадцати девяти лет от роду пишет: «Денег нет. Прошла молодость!». Севастополь срыт, у России нет флота, в воздухе пахнет реформами и невнятицей. Но, всё равно, Циолковский стал гением места только в Калуге.