January 14th, 2005

История про костыли.

Про Глоцера в разное время говорили разные люди. Одной из первых историй я числю рассказ Чуковского. Эта рассказ, впрочем, широко известен, потому что дневники Корнея Чуковского давно изданы. Так вот:
В своём дневнике за 1968 год, от второго января, Корней Чуковский пишет о Глоцере: «Очень помогает Владимир Осипович, – идеальный секретарь, поразительный человек, всегда служащий чужим интересам и притом вполне бескорыстно. Вообще два самых бескорыстных человека в моём нынешнем быту – Клара и Глоцер. Но Клара немножко себе на уме – в хорошем смысле этого слова – а он бескорыстен самоотверженно и простодушно. И оба они – евреи, т. е. люди наиболее предрасположенные к бескорыстию. (См. у Чехова Соломон в «Степи» <…>».
Дело в том, что Глоцер везде поспел - фактически он был литературным секретарём у нескольких знаменитостей, проходил он по ведомству педагогики, истории диссидентского движения, ОБЭРИУтов, литературной этике и ещё много чего другого.
Но главное, что он оказался собственником имущественного права на некоторых ОБЭРИУтов – злые языки говорили даже, что на всех. Рассказывали, что для одного судебного заседания он вывел стоимость усреднённой строчки Хармса, и каждый раз рассчитывая свою упущенную выгоду и ущерб уже по науке, вчинял иски.
Так это или нет – мне не известно. Тут ведь дело страшное, языки страшнее пистолета, а человека обидишь – будет стыдно.
Я обижать никого не хочу – мне материального усреднённого проку с этого нет. Но среди прочих слухов был смешной и страшный Слух про То, как Я Избил Глоцера Страшными Костылями, и тут мне самому надо оправдаться..
Дело происходило в Музее Маяковского, где шёл вечер книжного обозрения при «Независимой газете» «Ex libris», где я тогда работал.
В «Ex libris»’е я занимался всем тем, от чего отказывались другие сотрудники – словарями, детективами, фантастикой, разведкой и контрразведкой, военными мемуарами и всем остальным, пока мои подельники рассуждали о Мураками и Пригове, я писал даже о детской литературе.
И вот, пока на вечере в Музее Маяковского лился елей, обо мне никто не вспоминал, но вдруг встал большой, похожий на голубя-дутыша Глоцер. Раскачиваясь на носках он начал громить мой стиль письма. Он кричал: как можно назвать капитана Врунгеля гениальным произведением? А вы не только назвали, но и написали об этом в газете? В газете, да!
И что это у вас за рассказ о маленьком кроте с, как вы говорите, с человеческим, как чешский социализм лицом?! Гадость какая!
Я действительно любил бессмертного Врунгеля и ещё написал эссе про маленького крота из Варшавского договора, которого многие люди возраста, что называется средним, помнили по мультфильмам – и вот теперь слушал Глоцера, раскачиваясь на своих блестящих костылях. Вокруг случилось всеобщее замешательство, а потом пенными шампанскими пузырями вскипело веселье.
После своего демарша Глоцер почему-то убежал в боковую дверцу, куда потом (не зная этого) удалился я. Мне было тяжеловато стоять на сцене - тогда я несколько лет действительно передвигался с помощью костылей.
Никакого Глоцера в этой комнатке уже не было, но костылём я задел какую-то странную сценическую конструкцию. Она с диким грохотом рухнула, и потом ещё долго, с каким-то непристойным уханием и лязгом от неё отрывались надломленные при ударе детали.
Через час, в гардеробе, я услышал:
- Позырь!.. Нет, резко не оборачивайся… Да нет, вот - этот! Он полчаса Глоцера костылями пиздил!..


Извините, если кого обидел.