December 11th, 2004

История про сны Березина № 142.

Приснилось, что я живу на Севере – на первый взгляд, где-то за Каргополем. Я снимаю большую комнату у местного мужика, высокого и тощего, похожего на народного артиста Олялина, вернее на его персонажа, героического артиллериста, освобождающего нашу Родину от немецко-фашистских оккупантов.
Этот мужик лет сорока обычно сидит молчаливо в своём закутке. Кроме него, в избе живёт дочь (вернее её присутствие угадывается), какие-то старухи (числом, кажется, две) и кошка неизвестного имени. Особенность избы в том, что она, прилепившись на крутом холме, с одной стороны двухэтажная, а с другой стороны, одноэтажной, есть выход во двор – к сортиру, каким-то клетям и амбару. Этот выход прямо из моей комнаты, и в полуоткрытую дверь я вижу курицу, засунувшую голову в траву как страус.
Дом огромен, но пустоват. Видно, что большая семья захирела, но благодаря хозяину держится как-то в мире.
Я с ним стою наверху в коротких резиновых сапогах, которые мне велики.
Вдруг снизу нам кричат, что меня кто-то зовёт в город. Надо выйти и обогнуть холм по разъезженной улице.
Тут в сон проникает среднерусская деталь – вершина холма абсолютно плоская и покрыта яблоневым садом. В середине сада, невдалеке от меня, стоит закрытый белокаменный храм, который, я это чувствую, только что чисто побелен. То есть, это какой-то памятник архитектуры, находящийся под присмотром.
В яблочной тени, стоит столик и лавочка. На лавочке сидят два моих московских знакомца – писатель Пронин и издатель Вася-ЭКСМО.
Перед ними на столике стоит бутылка водки «Главспиртпром», и ещё что-то, лежащее на газете. Это что-то нельзя рассмотреть, потому что край газеты ветер, мягкий и тёплый, заворачивает на закуску.
Мы разливаем водку по стеклянным стаканам, тяжёлым и конечно гранёным, и тогда писатель Пронин достаёт из-за пазухи и показывает мне книгу. Это оливковый том собрания сочинений Льва Толстого.
На этом томе почему-то написано просто: «Интеллектуальный роман»
Я задумываюсь о том, название ли это неизвестного романа или подборка очевидных текстов. Это сильно меня озадачивает, но тут писатель Пронин ехидно говорит:
- Вот ты Толстого любишь, а он ведь дохлый был, ходил повсюду с костылём.
- Слыхал, слыхал, – отвечаю я. – А ить ишо часто про него говорили, что как вцеписся в кого, начнёт молотить, только успевай одних поддаскиать, а других оттаскиать. Знамо-то дело – костылём-то...
Вася-ЭКСМО открывает глаза (прежде он сидел, сложив иконописно руки, в том виде, в каком изобразили бы роденовского мыслителя на русской иконе).
- Ну да! Ить ему же кричат, Лев Никалаич, костыль же пожалейте, костыль спортите! Не слышит, родимый, всё молотит, ну прям как мельница паровая!
И тут я понимаю, что мы с Васей-ЭКСМО говорим на каком-то придуманном северорусском языке, напевном, весёлом и никому совершенно не понятном.

Извините, если кого обидел.