November 7th, 2004

История следующая - "Смок и малыш".

Они понравились друг другу сразу – Кит Карлсон и Малыш Свантесон.
- Добро пожаловать на Аляску, - крикнул Карлсон, и пошёл навстречу будущему напарнику. – Я тебя сразу заприметил. Можешь звать меня Смок, я тут уже изрядно прокоптился.
Они вместе проделали долгий путь до Доусона, основали неподалёку дачный посёлок, повесили несколько индейцев за нарушение правил дорожного движения и вошли в историю Аляски.
После скандала с протухшими яйцами они провели несколько месяцев в обществе друг друга – не было желания общаться с людьми, и главное – денег.
Но вот они накормили собак и двинулись в горы.
Однажды на привале Малыш спросил Карлсона:
- Скажи, Смок, а зачем тебе пропеллер?
Карлсон не знал, как ответить – он и, правда, не знал – зачем. Может быть, пригодится.

На Нежданном озере они сделали сразу несколько заявок. Золота было столько, что они могли бы прожить до весны, каждый вечер играя в «Оленьем Роге» и закатывая обеды у Славовича.
Но золото ещё нужно было доставить в Доусон. На горы пал туман, собаки выбились из сил и умирали по одной. Ещё через несколько дней туман сменился морозом – когда Карлсон вылез из-под одеял, кожа на лице онемела мгновенно.
Малыш вылез вслед за ним и плюнул в воздух. Через секунду раздался звон бьющейся о камни льдинки.
- Сдаюсь, хмыкнул он. – Градусов восемьдесят. Или восемьдесят пять.
- Идти к реке бессмысленно, - хмуро сказал Карлсон. – она встала, и лодка уже вмёрзла в лёд. Но у меня есть план. Собак оставим здесь, всё равно они нам не помощники – пусть позаботятся о себе сами. Скорее всего, они одичают, и у нашего Бимбо отрастут большие белые клыки. А вот ты сядешь мне на спину, снизу мы подвесим золото, и со всей этой дурью я попробую взлететь.
Мы попробуем, только нужно хорошенько наесться тефтелей с беконом.
- Что-что, а это у нас есть – Малыш с тревогой глядел на напарника. – Ещё два фунта бекона и две жестянки бекона.
Они вылетели через час, используя попутный ветер. Карлсон летел над водоразделом Индейской реки и Клондайком. Вокруг вздымались огромные обледенелые громады, лежали снежные равнины, на которых не было следа человека – ни индейца, ни белого.
- Не дави шею, шею не дави, - хрипел Карлсон. Но на четвёртом часу полёта мотор застучал, хрипло чихнул и затих.
- Прости, Малыш, - сурово сказал Карлсон. – Я не снесу двоих. Вас двоих, тебя и наше золото. Ты не представляешь, как мне жаль, чертовски жаль.
И он сбросил руки Малыша с шеи. Щуплое тело перекувырнулось в тумане и беззвучно исчезло среди скал.
Карлсон пролетел ещё несколько метров, и мотор взревел, застучал ровно. Карлсон поправил мешок с золотым песком, и стал набирать высоту.

Карлсон потянулся в кресле. За окнами медленно двигались автомобили – Уолл-стрит заканчивал рабочий день. Рядом стояла секретарша.
- Простите, сэр, – сказала она, заметно волнуясь. – Звонил Свантесон. Он говорит, что вы дружили с его сыном. Может быть, вы не помните, но он продал вам акции Иксигрекзет по девяносто восемь… Если он будет рассчитываться по новой цене, то он пойдёт по миру.
Карлсон задумчиво потрогал кнопку на животе.
- Пусть платит по один восемьдесят пять. Я не снесу двоих.


Извините, если кого обидел.

История про письмо.

Малыш, маленький мальчик, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда его семья заснёт, он залез в отцовский кабинет и включил компьютер. Прежде чем первый раз ударить по клавишам, он ещё раз пугливо оглянулся, покосился на портрет Фрейда, висевший на стене и вздохнул. «Милый Карлсон! – писал он. Пушу, вот, тебе письмо. Поздравляю с Рождеством. Самый дорогой ты мне человек. А вчерась мне была выволочка. Отец выволок меня за волосья на двор и отчесал палками от шведской стенки. За то, что я подпирал шведскими же спичками траву на газоне перед домом, но по нечаянности заснул. А на неделе мама велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. А Боссе и Бетан надо мной насмехаются, посылают в на угол за какими-то таблетками и велят красть у родителей водку «Абсолют» из холодильника. Отец бьет меня за это чем попадя. А еды нету никакой, окромя овсянки и консервированных плюшек. А чтоб чаю или щей, то они сами трескают. А спать мне велят в ванной. Милый Карлсон, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда к себе на крышу, нету никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно Бога молить, увези меня отсюда, а то помру...»
Малыш покривил рот, потёр своим чёрным кулаком глаза и всхлипнул. «Я буду тебе весь домик пылесосить, — продолжал он, — Богу молиться, а если что, обвяжи меня кожей, надень наручники и секи меня, как Сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради ходячей рекламой попрошусь или в МакДональдсе полы мыть. Стокгольм-то город большой, хоть дома всё господские и лошадей много, и собаки не злые. Карлсон милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было по лестнице на крышу лезть, да чердак заперт.
А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, и похороню в цветочной клумбе».
Малыш судорожно вздохнул и опять уставился на окно.
Он свернул вылезшее на экране окно грамматической проверки, и, подумав немного, он вписал в окошке адрес:

На крышу для Карлсона


Потом почесался, подумал и прибавил: «.se». Довольный тем, что ему не помешали писать, он выключил компьютер и поплёлся к себе в ванную.


Извините, если кого обидел.

История про пса Свантесонов.

- Ну и что вы думаете по поводу этого костыля? – спросил Карлсон. – Нет-нет, дело не в глазах на затылке. Я просто разглядываю вас в гинекологическое зеркальце. Поэтому прекрасно видно, что вы размышляете о том, кем мог быть наш забывчивый посетитель.
- Ну… Костыль принадлежит упитанному врачу, старше средних лет и подарен ему благодарными больными при увольнении доктора.
- Браво! Вы превзошли самого себя! Жалко он нас не дождался. Впрочем, вот и он сам – смотрите, кто ломится к нам в дверь с чудовищным волкодавом на ремне. Это он, это он!
Доктор Моргенштерн, и правда, оказался довольно милым человеком, хотя и приверженцем расовой теории. Перед тем, как открыть рот, он измерил череп Карлсона циркулем и сосчитал пропорции на бумажке.
Я же играл с его огромной собакой, которую звали Бимбо. Никогда, никогда, у меня не было собаки – даже когда я служил в армии ветеринаром.
Оказалось, что над родом Свантесонов, одно имя которых лет триста назад заставляло трепетать всю Лапландию, тяготеет проклятие. Один из могущественных магов Свантесонов влюбился в колдунью, стал воином, затем магом, но сердце колдуньи продолжало оставаться ледяным. Наконец, с помощью ворожбы бывший конунг Свантесон растопил лёд, но тут же бежал от безумной косматой старухи. Вслед ему прозвучало проклятие – она предрекла храброму Свантесону и его потомкам служить собачьим кормом.
Так и произошло - маг и волшебник был загрызен собственным псом. За ним отправились его братья, дядья, сыновья и племянники. Так продолжалось без малого триста лет. Когда пса оттащили, семья, ранее многочисленная, изрядно поредела.
- Но сегодня, - заметил доктор Моргенштерн, - паромом из Гельсингфорса пребывает единственный оставшийся в живых потомок древнего рода. Он должен вступить в права наследия после смерти бывшего владельца старинного замка на горе Кнебекайзе. И, сдаётся мне, его жизнь в опасности.
- Ну-с, что вы скажете? – Карлсон набил трубку и пустил струю дыма в потолок. – Впрочем, это неважно. В любом случае вы поедете в Лапландию один. Мне вы будете отправлять подробные отчёты, а я анализировать их у камина.

Так я оказался среди пустынных холмов Норланда, время тянулось медленно, как речь финского наследника. Моргенштерн развивал теорию ледяного неба, мы пили и глядели сквозь бойницы замка на бескрайние пространства поросших мхами болот. Финн пытался рассказывать нам анекдоты, но обычно они заканчивались к утру следующего дня. Поэтому нас будил странный смех наследника, похожий на уханье полярной совы.
Моргенштерн рассказывал о древних капищах, флоре и фауне здешних мест. Он был грустен – трясина засосала его несчастного пёсика. Изредка мы слышали странный плач из башни замка, но не придавали этому значения. Финн говорил, что слышит протяжный собачий вой, но это было так же смешно, как и его рассказ о нашей экономке фрекен Бок. За стаканом абсолютно чистой водки финн утверждал, что она таскается на болота с объедками от ужина. Всё равно - нам было скучно слушать его длинные речи.
Но я исправно описывал всё это в своих отчётах Карлсону.
Такая жизнь в итоге нам опротивела, и, чтобы развлечься, мы решили выйти и прогуляться при луне.
Как только мы приблизились к краю трясины, финн снова попытался что-то рассказать. Тут, не сговариваясь, мы раскачали его за руки и за ноги и кинули в болото.
Он тонул три дня и две ночи, и вконец нам надоел. Когда мы пришли проведать его в последний раз, внезапно ветви вереска раздвинулись, и нашему взору предстал Карлсон с пухлой пачкой моих отчётов в руках. Он поглядел в сторону унылого финна – хотя к тому моменту глядеть было не на что.
- О, пузыри земли, как сказал бы какой-то классик, - Карлсон был весел и остроумен как всегда. – А я ведь знаю всё.
- Откуда? – не смог я сдержать своего волнения.
Тогда Карлсон занял у Моргенштерна две кроны и пять шиллингов на проезд, и, обещая всё объяснить, увёз меня в Стокгольм.

Дома мы сразу же вкололи морфий и я, положив ноги на каминную решётку, смотрел как Карлсон летает по комнате.
- Слушайте, а где же пёс Моргенштерна, милый Бимбо? – спросил он из-под потолка.
- Бимбо больше нет, - печально ответил я. – Я обмазал его фосфором, и бедный Бимбо издох. Не стоило этого делать… Мне пришлось бегать по болотам и выть самому.
Карлсон выпустил клуб дыма и расхохотался.
- Это что! Я две недели притворялся беглым каторжником на этих дурацких болотах. Знаете, всё бы хорошо, но фрекен Бок, принимавшая меня сослепу за своего сына, мазала свои тефтели соусом, похожим на лисий яд. А мне приходилось есть и просить добавки, чтобы она ничего не заподозрила.
- Карлсон, как вы догадались, что мы с Моргенштерном давно хотели убить этого финского недотёпу?
- Это было очень просто: вот смотрите, я беру с полки справочник «Сто самых знамеитых шведских семей»… Так, вот: Свантесон-Моргенштерн, Боссе Иммануил Хосе Кристобаль. Член Королевской медицинской академии, эсквайр, владелец волкодава. Старший брат писателя Свантесона. Это ж ваш брат, элементарно!
А уж о том, что вы сами хотели построить завод по производству собачьего корма, вы твердите второй год. «Всё для собак – Свантесон и Моргенштерн», чем не мотив?
- Как всё просто! – выдохнул я.
- Ну, конечно, если всё объяснить, это кажется простым. Знаете, кстати, что за историю с финном вас могут исключить из клуба детективных писателей? А, может, и похуже, - смеясь, заключил Карлсон. – Но что же я буду делать без своего биографа? Поэтому перевернём этот лист календаря, а если сейчас поторопимся, то услышим Реца в «Гугенотах». Дрянь ужасная, но не сидеть же весь вечер у камина, нарушая канон? А?


Извините, если кого обидел.

История про то, как это делается в Стокгольме.

Тем, у кого в душе ещё не настала осень, и у кого ещё не запотели контактные линзы, я расскажу о городе Стокгольме, который по весне покрывается серым туманом, похожим на исподнее торговки сушёной рыбой, о городе, где островерхие крыши колют низкое небо, и где живёт самый обычный фартовый человек Свантесон.
Однажды Свантесон вынул из почтового ящика письмо, похожее на унылый привет шведского райвоенкомата. «Многоуважаемый господин Свантесон!», писал ему неизвестный человек по фамилии Карлсон. – «Будьте настолько любезны положить под бочку с дождевой водой…». Много чего ещё было написано в этом письме, да только главное было сказано в самом начале.
Похожий на очковую змею Свантесон тут же написал ответ: «Милый Карлсон. Если бы ты был идиот, то я бы написал тебе как идиоту. Но я не знаю тебя за такого, и вовсе не уверен что ты существуешь. Ты верно представляешься мальчиком, но мне это надо? Положа руку на сердце, я устал переживать все эти неприятности, отработав всю жизнь как последний стокгольмский биндюжник. И что я имею? Только геморрой, прохудившуюся крышу и какие-то дурацкие письма в почтовом ящике».
На следующий день в дом Свантесона явился сам Карлсон. Это был маленький толстый и самоуверенный человечек, за спиной у которого стоял упитанный громила в котелке. Громилу звали Филле, что для города Стогкольма в общем-то было обычно.
- Где отец, - спросил Карлсон у мальчика, открывшего ему дверь. – В заводе?
- Да, на нашем самом шведском заводе, - испуганно сообщил Малыш, оставшийся один дома.
- Отчего я не нашёл ничего под бочкой с дождевой водой? – спросил Карлсон.
- У нас нет бочки, – угрюмо ответил Малыш.
В этот момент в дверях показался укуренный в дым громила Рулле.
- Прости меня, я опоздал, – закричал он, замахал руками, затопал радостно и пальнул не глядя из шпалера.
Пуля вылетела из ствола как китайская саранча и медленно воткнулась Малышу в живот. Несчастный Малыш умер не сразу, но когда, наконец, из него вытащили двенадцать клистирных трубок и выдернули двенадцать электродов, он превратился в ангела, готового для погребения.
- Господа и дамы! – так начал свою речь Карлсон над могилой Малыша. Эту речь слышали все – и старуха Фрекенбок, и её сестра, хромая Фрида, и дядя Юлик, известный шахермахер.
- Господа и дамы! – сказал Карлсон и подбоченился. – Вы пришли отдать последний долг Малышу, честному и печальному мальчику. Но что видел он в своей унылой жизни, в которой не нашлось места даже собаке? Что светило ему в жизни? Только вдова его старшего брата, похожая на тухлое солнце северных стран. Он ничего не видел. Кроме пары пустяков – никчемный фантазёр, одинокий шалун и печальный врун. За что погиб он? Разумеется, за всех нас. Теперь шведская семья покойного больше не будет наливаться стыдом, как невеста в брачную ночь, в тот печальный момент, когда пожарные с медными головами снимают Малыша с крыши. Теперь старуха Фрекенбок может, наконец, выйти замуж и провести со своим мужем остаток своих небогатых дней, пусть живёт она сто лет – ведь халабуда Малыша освободилась. Папаша Свантесон, я плачу за вашим покойником, как за родным братом, мы могли с ним подружиться, и он так славно бы пролезал в открытые стокгольмские форточки… Но теперь вы получите социальное пособие, и оно зашелестит бумагами и застрекочет радостным стуком кассовой машины… Филле, Рулле, зарывайте!
И земля застучала в холодное дерево как в бубен.
Стоял месяц май, и шведские парни волокли девушек за ограды могил, шлепки и поцелуи раздавались со всех углов кладбища. Некоторым даже доставались две-три девки, а какой-то студентке целых три парня. Но такая уж жизнь в этой Швеции – шумная, словно драка на майдане.


Извините, если кого обидел.