July 10th, 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XVI)

Было тихо и пустынно, жара не спадала, над прудом дрожало разноцветное марево.
Вдруг из кустов, мягко шурша шинами о камушки, выехал автомобиль селёдочного цвета. Из него, загребая руками, выпал щуплый человечек в белом костюме. Щуплый стал раздеваться, и скоро подошёл к чёрной воде в одних трусах.
- Эй, - крикнул Рудаков, - Брат!
- А? – человечек был явно недоволен, что его оторвали.
- А я говорю - цепь-то сыми, утонешь ведь, - ещё раз крикнул Рудаков. Щуплый посмотрел на него недобро и ступил в воду.
- Ну, всё, со знаменитым прудом вы уже познакомились, - оторвал нас от картины купания Синдерюшкин. – Пойдёмте дальше.
И мы пошли – чего, спрашивается, смотреть. Действительно.
- Вона, гляди. – Синдерюшкин показал на длинное здание. – Мезонная фабрика и есть.
Здание было не просто длинным, а неизвестной длины. На обширной, залитой белым бетоном площади перед ним стояла статуя неизвестного человека без головы. Настоящий бюст – успел подумать я. Уцелевшие стёкла сверкали на солнце. А вот в башнях регулирующих устройств все они были выбиты.
Мы пошли вдоль стены, и шли в этом направлении долго, так долго, что оба конца мезонной фабрики потерялись в чаще дальних лесов. Вдруг рядом, из провала в стене, из царства оплавленной и искорёженной арматуры вышли мужик с бабой, взявшись за руки. В свободной руке мужик держал поводок, на котором прыгал гигантский кролик.
Кролик чуть не сбивал мужика с ног, но женщина помогала ему, и вот они прошли мимо нас молча, прошли ни слова не говоря, прошли , будто набравши воды в рот. Даже не поздоровавшись.
Да и мы продолжили свой путь.
- Слушай, а что это в пруду-то было? – спросил я Синдерюшкина как бы между прочим.
Он почесался и сказал:
- Наверное, протоматерия. Разное говорят. Но рыба это место любит.
Гольденмауэр опять вмешался:
- Точно, протоматерия. Это всё неквантовая протоматерия прёт. Потом протоматерия самопроизвольно квантуется - во-первых, на частицы и античастицы, во-вторых, на электромагнитные поля. Так вот, та часть протоматерии, которая не успела проквантоваться, может вступать во взаимодействие с ядрами и электронами окружающей среды. Так, возможно, возник этот чёрный пруд, вернее, то, что нам кажется водой в нём. Эта протоматерия должна проникать всюду, для неё нет преград, и она воздействует на всё-всё. Я, наверное, не очень ясно объясняю?
- Да откровенно говоря, ни хера я не понял, - подытожил Рудаков.


Извините, если кого обидел.

История про ночь на Ивана Купалу (XVII)

Наконец показались ворота. Перед ними стоял старый бронетранспортёр, обросший мочалой и торчала покосившаяся будочка охраны.
На потрескавшейся асфальтовой дороге стояли два часовых. Чтобы всех нас приняли за секретных физиков, Гольденмауэр начал громко кричать Рудакову в ухо:
- Знаете, коллега, я всё-таки придерживаюсь кварковой модели адронов! Адронов-кончалонов! Вы согласны!? Да?
Рудаков пучил глаза, а Синдерюшкин отмахивался удочками.
Часовые с ужасом смотрели на нас, а правый мелко-мелко крестился, пока Лёня громко не крикнул на него, что, дескать, руку отрежет за непочтение к материализму.
За воротами снова была ветка железной дороги.
- Вы что не знаете, - сказал Синдерюшкин, - что вокруг нашего города было несколько колец обороны? Для них специальные дороги придуманы – и по сей день в лес куда зайдёшь – там дорога какая есть. Бетонная штуковина с дверью, или, на худой конец – гипсовые пионеры. Вот придумали Первую особую армию ПВО, понаставили ракет по лесам – сотнями, наделали всяко разных электронных ушей, причём ещё при Усатом, и как-то всё это в природе осталось – под кустами и деревьями. Только всё мочалой, конечно, обросло. Без мочалы-то никуда.
Тут одна из дорог-то и есть – мы прямо к Евсюкову по ней доедем. Прямо отсюда. Только поезда подождать надо.
Прямо отсюда. Только поезда подождать надо.
- А станция-то где, спросил недоверчивый Гольденмауэр.
- А зачем тебе станция? Билеты брать? – резонно спросил Рудаков и лёг под кустом, раскинув руки.
Синдерюшкин свернул козью ножку, больше похожую на фунтик с семечками, и улыбнулся.
- Хорошие тут места. Я бы поселился тут – кролей бы разводил. Впрочем, кроли-то гордые животные. Я вот жил в Литве, кролей разводил. Там, знаете, настоящие кролики-националисты были, лесные братья.

Извините, если кого обидел.

История про ночь на Ивана Купалу (XVII)

Синдерюшкин замолчал и затянулся козьей ножкой, и мы поняли, что настал час поучительной истории.
И он рассказал нам историю про литовского кролика.
Итак, жил на свете один кролик. Это был толстый упитанный Кролик. Кролик был по национальности литовцем. Так, по рождению, а не потому, что его предки жили там до 1939 года. Весил литовский кролик полцентнера. За день этот Кролик съедал мешок травы.
Но пришла пора, одинаково печальная для всех пушных и непушных зверей. Пришла пора его самого съесть. Надо сказать, что Кролик - не кабан, его не режут, а бьют по носу. Сильно бьют кроликов по носу, и оттого жизнь их истончается.
Это очень неприятное обстоятельство в их жизни, как ни печально мне это грустно рассказывать. И тогда мне было тоже очень грустно, переживал я, хотя был уже не совсем мальчик.
В ночь перед казнью проделал дырку в загоне и бежал. Его пытались остановить, но он бросился на хозяина, белорусского человека, оккупанта, последовательно проводившего геноцид литовских кроликов. Он бросился на него и стукнул врага головой в нос. Потом он полз как солдат-пластун, он прижимал уши и поводил носом как сапёр, потом он бежал, подкидывая задик как трофейщик, и, наконец, нёсся, как иные, кавалерийские скаковые кролики.
Никто его с тех пор не видел.
И с тех пор по городам и весям ходит беглый Кролик. Он проходит, невидимый, через границы, он говорит со своими братьями, и другие кролики присылают ему ходоков. Такие дела.
Тут странной притче Синдерюшкина пришёл конец, но одновременно за кустами завыло и заскрежетало. Приближалось что-то огромное и страшное – но когда оно вынырнуло на поляну, оказалось, что это поезд из двух вагонов.

Извините, если кого обидел.

История про ночь на Ивана Купалу (XVIII)

Вагоны были совершенно обычные, но только очень старые и скрипучие. Я представил себе мир особых существ, существ вагонных, похожий на мир домовых. Мне от этого стало дурно, но рассказывать я ничего никому не стал – тем более Гольденмауэр сам начал говорить.
- Всё-таки, Ваня, - сказал он, обращаясь к Синдерюшкину – всё-таки не понимаю я твоего чувства к кроликам. Я кроликов боюсь. Они загадочные и непонятные. Вот гляди - сейчас всё смешалось - ирландский католик совсем не то, что бразильский, а американский - не то, что немецкий. Не говоря уже о протестантах. Всё действительно смешалось как гоголь-моголь в доме Облонских. И повсюду эти кролики – вот жил я как-то в иностранном городе К., и там под Пасху, всегда обнаруживалось много чего загадочного. Вот, например, история с кроличьими яйцами. Сколько и где я не жил, но никто мне не сумел объяснить, почему символом Пасхи во всей Европе является заяц с яйцами. То есть не в том дело, что заяц не кастрат, а в том, что он яйца либо несёт в котомке, либо среди них, яиц, этот заяц радостно лапами разводит. А сидят эти уроды по витринам, и яйца лежат у их ног или лап, будто бракованные пушечные ядра...
Сидят эти шоколадные, кремовые, плюшевые и глиняные зайцы с шоколадными, кремовыми, плюшевыми и глиняными расписными яйцами - и никто не может мне объяснить этого причудливого сочетания.
- Зайцы рифмуются с яйцами – жалобно сказал я.
- Только в русском языке, - мгновенно отреагировал Гольденмауэр. – А с другими символами как-то проще. С вербами (как, кстати, и с ёлками) понятно - климат.
А вот яйца с зайцами... Плодятся эти зайцы как кролики по весне, недаром они размножались под радостным посвящением Venus. Все кролики носятся туда-сюда со своими и чужими яйцами.
Мария Магдалина, что принесла императору Тиберию округлый плод птицеводства, услышала в ответ, что, скорее белое станет красным, чем он поверит в воскрешение из мёртвых. Налилось куриное яйцо кровью, и всё заверте…



Извините, если кого обидел.

.