June 5th, 2004

История про путешествие из Москвы в Петербург (V)

На картине художника Гаврилова, что помещена в тридцать пятом томе Большой Советской энциклопедии, Радищев гордо стоит посреди разъезженной дороги. Кажется, он только что вылез из кареты пописать, и вот, сделав это дело, радостно оглядывает унылый пейзаж, кривые избы, крытые соломой и церковь в отдалении. Эти поля только узнали картошку, а о французской революции ещё никому ничего не известно.
Точно так же нынче разбредаются вокруг дороги пописать современные путешественники – избы вокруг получше прежних, да и картошка тоже изрядно модифицирована.
Радищева помнит каждый.
Собственно, Радищев был одним из тех, кого сажали в общественное сознание наподобие картошки. И, в отличие от картофельного крахмала, его начали массово ненавидеть – за тёмный языки и странные восторги.


Извините, если кого обидел.

История про путешествие из Москвы в Петербург (VI)

Надо сказать, что именно у Радищева есть славный зачин повествования. столь любимый мной:
«Вошед в избу, я спрашивал, кто были проезжие незадолго передо мною.
- Последний из проезжающих, - говорил мне почталион, - был человек лет пятидесяти; едет по подорожной в Петербург. Он у нас забыл связку бумаг, которую я теперь за ним вслед посылаю.
Я попросил почталиона, чтобы он дал мне сии бумаги посмотреть, и, развернув их, узнал, что найденная мною к ним же принадлежала. Уговорил я его, чтобы он бумаги сии отдал мне, дав ему за то награждение. Рассматривая их, узнал, что они принадлежали искреннему моему другу, а потому не почел я их приобретение кражею. Он их от меня доселе не требовал, а оставил мне на волю, что я из них сделать захочу».
С тех пор ничейная рукопись, рукопись из гостиничного номера, рукопись в водочной бутылке, рукопись, найденная под кроватью, пустились гулять по русской литературе.
«- Максим Максимыч, - сказал я, подошедши к нему, - а что это за бумаги вам оставил Печорин?
- А Бог его знает! какие-то записки...
- Что вы из них сделаете?
- Что? А велю наделать патронов.
- Отдайте их лучше мне.
Он посмотрел на меня с удивлением, проворчал что-то сквозь зубы и начал рыться в чемодане; вот он вынул одну тетрадку и бросил ее с презрением на землю; потом другая, третья и десятая имели ту же участь: в его досаде было что-то детское; мне стало смешно и жалко...
- Вот они все, - сказал он, - поздравляю вас с находкою...
- И я могу делать с ними все, что хочу?
- Хоть в газетах печатайте. Какое мне дело?.. Что, я разве друг его какой?.. или родственник? Правда, мы жили долго под одной кровлей... А мало ли с кем я не жил?..
Я схватил бумаги и поскорее унес их, боясь, чтоб штабс-капитан не раскаялся…
…Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня не наказали за такой невинный подлог
»!


Извините, если кого обидел.