May 16th, 2004

История про день физика.

Сегодня я ходил глядеть на альма-матерь. Что ни говори, первое образование - как первая любовь оно навсегда. Оно объединяет людей в тихий масонский клан, чо перемигивается на улицах и будто лемминги тянется к ступеням университетов. Теперь я напишу фразу, которую ненавижу (за исключением фамилии). Вот она: Гинзбург зажигал не по-детски. При этом эта фраза идеально подходит к лекции Гинзбурга. И ещё при этом я, зная её содержание (оно не ново настолько, что в ФИАНе написали даже пародию на эти тридцать пунктов), получил искреннее удовольствие от нобелеата. Посидел я и, как обычно, за своими партами - те паровозики и вагончики, что я рисовал когда-то уже многократно укрыты новыми наслоениями. При этом я был ещё вот в чём согласен с Гинзбургом. Тут я начну развивать его в общем, тоже известную мысль. Точка общественного интереса и общественного признания сместилась от физики к другим наукам. То есть, физики нормально ведут свои исследования, получают гранты и премии, но обывателю про частицы уже не интересно. Он уже восхищался физиками, пугался физиков пятьдесят последних лет - после Бомбы. А теперь он пугается и восхищается, скорее биологами и химиками. (Я подчёркиваю, чо речь идёт об обывателе, хорошем честном гражданине, что не отличает протона от кварка). Я сужу это даже по фантастической литературе - мыслящие полимеры, какие-нибудь чудо мембраны в организме, коллоидный раствор-убийца... Впрочем, все убийцы отчасти коллоидные растворы.
На моём факультете, судя по толпе, учились вполне валентные волоокие и фигуристые девки и умные ребята. И от того, что они живут в момент похолодания, в тени общественного ажиотажа, их жизнь и работа не хуже. Но всё же, но всё же... При этом я так был погружён в свои размышления, что когда встретил sanin, то, кажется, не произвёл на него впечатления человека, закончившего факультет напротив. Сдаётся мне, что sanin принял меня за своего собрата-химика.
И я понимаю, что из-за утреннего холода я поступил так же, как Пётр. Ещё не крикнул невидимый петух, не пробили одной часы на башне Главного здания, не качнулся на другой барометр, а я продал за тепло двух истуканов у входа. Я продал Лебедева со Столетовым. И вышел на нагретый асфальт дорожки перед химфаком, направляясь к ждущей меня машине.


Извините, если кого обидел.

История про правильно понятые слова.

Ослышки и оговорки – это слова несуразные. Они несуразны потому, что всё самое главное проговаривается и слышится, это не ошибки уха и не паразитное движение языка. Нет оговорок и ослышек.
Это речь сущая.
Кем-то из глубин детства выужено знающими и понимающими толк в жизни людьми страшное ругательство - «как плюшевый». Плюшевый как. Плюшевый пук. Страшное ругательство живёт в памяти наравне с вечным, хоть и забытым вкусом, с диким блюдом советских столовых, что звалось - какаш пареный.
В этом детстве сидел ещё внутри телевизора лысый странник, на папирусном бревне обплававший все моря вместе со своим приятелем, что носил неприличную для русского духа фамилию. Ясно, что я думал, что фамилия лысого ведущего просто - Клубкин. И вот они, на экране - его путешествия, а за ним, следующим по популярности был Парадоксов, что беседовал со своими друзьями. И тогда уже сидел в телевизоре не знаменитый норвежец с хером вместо фамилии, а гений, Парадоксов друг.
В одной из песен Булата Окуджавы есть строчка:

И силуэт совиный
Склонится с облучка
И прямо в душу грянет
Простой романс сверчка.


Отчего-то первая строчка превращалась в «И силу Эт-Савинны» - то есть, возникала из стихотворного тумана фея Эт-Савинна, подобная Фата-Моргане. В песнях скрипка-лиса была скрипом колеса, и чудесном трёхпрограммном громкоговорителе жила чудесная песня «Котятки русские больны». А мимо памятника тачанке-растачанке меня везли на юг каждый год.
Всё было правильно – несомненно существование Эт-Савинны и самой большой из тачанок – Растачанки.
Об этом нам рассказали Парадоксов и Клубкин.
Быть по сему.
Всё всем хорошо слышно.


Извините, если кого обидел.