February 29th, 2004

История про казанскую географию (XI)

Каждый ищет свою зелёную палочку. Каждому – своя вера.
Вылился на татарскую землю жидкий холод, выморозил внутреннее и внешнею Оттого худо было мне, хотелось не выходить из дому вовсе, а спать как сурку и не изучать утренних теней. Тем не менее, я пошёл в университет и стал там говорить с профессором Гамулиным о том, как отец Василия Тёмного, разоривший булгарские города взял себе титул-имя князя Боголюбского.
Когда Гамулин говорил о русском протекторате над Казанью, мне казалось, что он говорит о битвах греков и персов, но для него это было вполне вчерашнее время, примерно так же чеченцы вспоминали свою депортацию, а старики-красноармейцы – время страшных поражений 1941 года.
Мы вышли из тёплого, натопленного и надышанного старого здания и, обогнув новое, пошли к Кремлю.
Заговорили о евроисламе – по ассоциации с евроремонтом - «один еврей, что…». Я про себя думал, что странное обстоятельство определяет жизнь религии – ислам обручён с нефтью и газом. Особая воля Аллаха, помноженная на частную собственность – такого подарка не было ни у кого.
Впрочем, мы перекидывались давно придуманным. Это в давние года, на экзамене по богословию спрашивали – отвечать с рассуждением, или отвечать без рассуждения.
Мы разговаривали без рассуждения, но об извилистом и тайном.
Что объединяло разноверцев, так это хлебное вино, им, как и нефтью, делились разные народы моей страны. Мы купили украинской водки и принялись пить её ввиду памятника русским воинам, кривой кремлёвской башни и странной летающей трарелки, на которую походило здание цирка.
Гамулин посмотрел в замороженную воду и сказал, как заклинание:
- Сююмбека имела мужей следующих - Джан Али, Сафа Гирей и Шах Али – князя в Касимове.


Извините, если кого обидел.

История про казанскую географию (XII)

Как-то вечером в ресторане казанские девушки плясали танец живота. Они плясали его так, будто за окнами был ночной Стамбул. Молоденькие татарки вертели пупками со следами пирсинга, но вот они сорвали платки с лиц и сплясали что-то латиноамериканское, но татарские лица скрыть было совершенно невозможно.
Я снова вернулся к надзирающим за устойчивостью. Там по-прежнему все начинали речи словами «Мне кажется». Эта восточная осторожность, намекающая на видения, мне нравилась.
Я знал, что большая часть всех глупостей, что говорят люди, предваряется словами «На самом деле…».
- На самом деле… - произносит человек и на секунду замирает, потому как не на самом, и дела там никакого, и эта формульная фраза только началие, поднятая рука.
Впрочем, через несколько дней какой-то блюдущий устойчивость Саурон схватился с надзирающим Гэндальфом. я посмотрел на своего друга, сидевшего рядом. Это был примечательный человек.
Кроме былых надзираний за устойчивостью, он писал детские книги и занимался поэтическим измерением земель. Назовём его Балдин.
Пока Гэндальф бился с Сапуроном, я успел понять, что не могу, как жителей зверофермы, отличить их друг от друга. В вытаращенных глазах Балдина сверкнуло безумие. Оно, быстро налилось в белки и выгнуло надбровные дуги.
Балдин не видел толкиенистской поножовщины и вообще был человеком мирным. Видимо, он вспомнил, как несколько столетий назад восточные люди били кривыми саблями по шеям его предков.
Это был настоящий арзамасский ужас, про который он мне сам и рассказывал. Дело в том, что последним днём августа 1869 года Толстой поехал из Ясной Поляны в Пензу. Он хотел купить там Ильмино, имение князя Голицына, и вот, отправился в странствие со слугой Арбузовым.
Через Тулу он приехал в Москву, первого сентября уже отправился в Нижний, приехал туда утром, а к вечеру второго сентября доехал до Арзамаса. Город Арзамас был довольно странен и парен селу, на противоположном берегу. Два белых храма стояли друг напротив друга, улицы были пусты и гулки. Толстого поселили в странной квадратной комнате, а всего квадратного он не любил. И вот в этой квадратной комнате он испытал необъяснимый панический ужас – ужас такой силы, что о его действии он вспоминал потом всю жизнь.
Теперь арзамасский ужас пришёл к нам.
Я пошутил, о чём-то, Балдин разговорился со старыми друзьями, Гендальф победил Саурона (или же наоборот). Всё успокоилось.
Но той же ночью…

Извините, если кого обидел.